Гондола химер - Морис Декобра

Леди Диана, слушавшая Краузе с живейшим интересом, спросила:

– Что вы заключаете из всего этого. Эрих?

– Ничего. Но если вы хотите, чтобы я говорил с вами вполне откровенно, я вам отвечу, что отсюда можно вывести два заключения: во-первых, граф Ручини не имел ни малейшего намерения передавать товар южноамериканской республике.

– Почему?

– В этом случае британское посольство никогда не вмешалось бы в эту историю.

– А во-вторых?

– Граф Ручини не выносит англичан. Если бы вы слышали, каким тоном он сказал мне, что англичане проиграют в следующий раз, вы бы не сомневались в этом.

Игроки в покер наблюдали за леди Дианой. Джимми первый прервал молчание.

– Вот видите, Диана, вы компрометируете себя с англофобом, ведущим сомнительные дела… Плохо! Очень плохо! Пум! Пум! Коварный Альбион[53]! Очень, очень плохо!

– Ах, вы меня раздражаете!

Сэр Реджинальд Деклинг иронически заметил в свою очередь:

– Теперь я понимаю, почему этот патриций чуть не перевернул гондолу в прошлый раз! Он пронюхал, что в ней двое подданных его британского величества: Диана и я!

Но леди Диана решительно поднялась.

– Спокойной ночи! Вы все ужасны, с вашими глупыми шутками…

Как птица, складывающая крылья, она запахнула манто на своих обнаженных плечах и громко хлопнула дверью будуара.

Глава V

Каждое утро Джимми и сэр Реджинальд Деклинг принимали солнечные ванны на пляже Лидо. Растянувшись, почти голые, на песке у отеля Excelsior, они обнажали девять десятых своего тела со спокойным бесстыдством англосаксов. В полдень они возвращались на борту «Тритона» в Большой канал. Джимми высаживал сэра Реджинальда Деклинга у Даниели и отправлялся домой.

На следующий день после инцидента в будуаре сэр Реджинальд сказал Джимми:

– Проводите меня на вокзал. Завтра уезжает одна из моих приятельниц, очаровательная венка, и я хочу взять для нее спальное место B Симплонском экспрессе. Моторная лодка поднялась по волнистой линии Большого канала, прорезывающего всю Венецию, и остановилась перед железным мостом. Джимми и сэр Реджинальд выскочили на набережную. Вдруг Джимми, толкнув локтем своего соседа, прошептал:

– Посмотрите туда на ступеньки вокзала… Там поднимается Ручини в сопровождении какой-то женщины.

Сэр Реджинальд свистнул и сардонически заметил:

– Пассия Дианы не собирается скучать в дороге.

– Идите заказывать спальное место, а я останусь наблюдать за ним.

Джимми пошел за Ручини на некотором расстоянии и внимательно следил за ними. Спутница Ручини была молодая девушка, лет около двадцати скромно одетая. Тоненькая брюнетка, с чистым профилем камеи, она напоминала мадонну Кастельранко или нежное кроткое существо, сошедшее с полотна Джиорджиони. Девушка шла рядом с Ручини удивительно легко и грациозно, фамильярно держа его за руку. Миланский поезд отходил. Ручини поцеловал свою спутницу, вошел в купе и подошел к окну, чтобы сказать ей еще несколько слов. Поезд отошел. Девушка помахала платочком и долго смотрела вслед уходившему поезду.

Но для Джимми было достаточно. Присоединившись к сэру Реджинальду, он вернулся домой. Он торопился рассказать о своем открытии леди Диане.

– Диана, это я, – проговорил он, стуча в дверь ее будуара. Уже без четверти час… Вы уже встали?

Голос из глубины комнаты ответил:

– Оставьте меня в покое.

– Послушайте, Диана, мне нужно с вами поговорить, отворите дверь.

Тот же усталый голос повторил:

– Оставьте же меня в покое.

Джимми заупрямился и закричал в дверь:

– Да отворите же, Диана, черт возьми… я возвращаюсь с вокзала, и я видел Ручини. За дверью послышались быстрые шаги, смягченные звуком комнатных туфель. Диана отворила дверь. Она была полуодета и держала в правой руке маленькую щеточку, а в левой коробочку с краской для бровей.

– Что вы мне там рассказываете? Вы видели на вокзале Ручини?

– Сначала, дорогая, поцелуйте меня… иначе я вам ничего не скажу.

Подобно спешащему почтальону, штампующему конверт, леди Диана запечатлела быстрый поцелуй на лице Джимми и нетерпеливо воскликнула:

– Дальше?

– Но я же говорю вам, что видел прекрасного Ручини в полдень на вокзале.

– Мой дорогой, вы не сообщаете мне сенсационного. Вчера вечером он сказал мне, что уезжает в Милан.

– Он сообщил вам также, что его будет провожать красивая брюнетка?

– Что?

– Очень красивая брюнетка. С очаровательным профилем.

– Леди Диана села перед туалетным столиком. Она основательно подводила свои длинные ресницы, оттенявшие синие глаза, и не проявляла ни удивления, ни особенного интереса.

– Что же в этом сенсационного? Не зазвонят ли все колокола святого Марка, Фрари и Занипола только потому, что вы видели этого господина в обществе какой-то брюнетки? Джимми был немного обескуражен, как рассказчик, история которого не вызвала интереса. Он колебался. Но вдруг леди Диана повернулась и, размахивая маленькой щеточкой, живо спросила:

– Она действительно была так хороша?

Тогда к Джимми вернулась его уверенность.

– Хороша? Она очаровательна. Она способна обречь на вечные муки всех ваших шотландских пресвитерианцев! Идя с Ручини об руку, она производила впечатление бесконечно счастливой… Совсем Павел и Виргиния… Когда раздался свисток, прекрасный Анджело крепко поцеловал прекрасную синьору, и поезд был уже в Местре, а она все еще продолжала махать платочком своей маленькой ручкой, затянутой в перчатку.

На этот раз Джимми торжествовал. Леди Диана продолжала подводить глаза, но рука ее видимо дрожала, и щеточка попадала на веки, вместо того, чтобы ласкать длинные, загнутые ресницы. Она молчала.

Джимми великодушно попробовал утешить ее:

– Послушайте, дорогая, не предполагали же вы, что объект вашего флирта ожидал вас на берегу лагуны для игры в Адама и Еву. Мое открытие просто доказывает, что потомок дожей предпочитает брюнеток. У каждого свой вкус, не правда ли?

– Я ничего не предполагаю, Джимми! Я только забавляюсь, наблюдая за человеком, аффектирующим презрение к любви. Это странно, вот и все.

Леди Диана вздохнула и прошептала:

– Ах, эти мужчины…

– Не отзывайтесь дурно о мужчинах, мой старый друг! Что бы вы делали без нас?.. Занимались бы вышиванием?

– Нет, великими делами.

– Женщина, мечтающая о серьезных делах, это то же, что ребенок играющий с ружьем. Из-за этого происходят несчастные случаи.

– Мой друг, я вам прощаю ваши рассуждения. В вашем возрасте не имеют права судить о женщинах… На них смотрят, не пытаясь их понять. Уходите. Я буду одеваться. Я завтракаю одна, а вы можете проделать тоже самое с Эрихом Краузе, ожидающим меня в гостиной.

Джимми, гримасничая, запротестовал:

– Наедине с Крауде?.. Этот немец наводит на меня тоску, а его национальная гордость меня злит. Deutschland über alles. America first.[54]

– Вместе это звучит недурно. За арбузом и кофе вы выскажете свое презрение ко всему миру!

* * *

В три часа Джимми, Краузе, Деклинг и Мантиньяк пили вино под сводчатой галереей дворца. Пали вытягивались, как зыбкие ленты на текучем муаре Большого канала. Гондольеры играли в карты на поросших мхом ступеньках; вокруг колокольни Сан-Самюэля кружился голубь. На вопрос Джимми Эмма ответила, что миледи уехала на «Тритоне» и не вернется к обеду. Джимми, повернувшись к гостям, заявил:

– Послушайте, так продолжаться не может. Мы все заинтересованы в счастье Дианы и не можем допустить, чтобы она впуталась в историю с подозрительной личностью. Я, ее друг, и вы, трое старых поклонников, должны вмешаться. Пока дело шло только о ее развлечении, я соглашался на ее капризы. Но сирень цветет только раз в году. Если мы предоставим ей дальше дурачиться с этим таинственным джентльменом, она потеряет в этой игре свои перья, если не что-нибудь более ценное. Краузе, вы его знаете, что вы думаете об этой истории?

– Я не хотел бы высказывать скороспелое суждение о человеке, которого я видел три минуты. Все же, a priori, я считаю его способным на все.

– Ручини? Предки которого правили Венецией? – запротестовал Мантиньяк.

– Можно совмещать в себе знатность происхождения с ловкостью авантюриста.

– Чем он занимался во время войны?

– Он имел какое-то отношение к итальянской контрразведке и занимал официальный пост, но в действительности он выполнял какие-то темные функции.

– Однако, вмешательство английского агента подбило ему крылья в Берлине. Мне это представляется очень странным, потому что в 1919 году союзники еще не пожирали друг друга.

– А если