Развод. Коса на камень - Елена Валерьева

— Это был первый акт, — невозмутимо повторил он, и я увидела, как в его глазах снова заплясали те самые черти, от которых у меня внутри все переворачивалось. — Но, надо признать, Руслан превзошел самого себя. Плеснуть вином в губернатора — это сильно. Даже я не ожидал такого размаха идиотизма.

— Он не в губернатора метил, — я сделала еще глоток, чувствуя, как напряжение медленно отпускает. — Он в мебя целился.

— Знаю, — Громов усмехнулся. — И в этом вся соль. Если бы он попал в теня, это была бы просто мужская истерика. Но он попал в человека, от которого зависит выдача лицензий его автосалонам. Это уже не глупость. Это профессиональное самоубийство. И знаешь, кто его до этого довел?

— Кто? — я приподняла бровь, хотя ответ был очевиден.

— Ты, — он подался вперед, уперев локти в колени. — Ты и это чертово платье. Ты сияла, как новогодняя елка в Кремле. Он смотрел на тебя и сходил с ума от злости и… желания. Он хотел тебя вернуть. Не потому что любит, а потому что ты стала запретным плодом. Он потерял контроль, и это его доконало.

Я замерла. Слова Громова попали в самое яблочко. Руслан смотрел на меня весь вечер. Голодным, злым взглядом. Но не это меня задело. Меня задело то, с какой легкостью Ярослав читал чужие эмоции. Как сканер в аэропорту. И это пугало. Потому что если он так хорошо видел Руслана, то что он видел во мне?

— Ты думаешь, я рада? — спросила я тихо. — Думаешь, мне доставляет удовольствие устраивать балаган?

— Думаю, да, — он не отвел взгляда. — Ты кайфуешь от этого, Дарья. Просто боишься себе в этом признаться. Ты одиннадцать лет была примерной девочкой, а теперь тебе дали в руки гранату без чеки. И тебе нравится смотреть, как разлетаются осколки. Это нормально. Это по-человечески.

— Ты говоришь так, будто знаешь меня сто лет, — прошептала я, отводя взгляд.

— Я знаю людей, — он пожал плечами. — Это мой бизнес. И ты, Дарья, не такая сложная загадка, как тебе кажется. Ты хочешь быть нужной. Не удобной, как для Князева, а именно нужной. Чтобы тебя замечали. Чтобы твое мнение имело вес. И я тебе это даю. За это ты и держишься за нашу сделку.

Я молчала, уставившись в свой бокал. Он был прав, черт возьми. Абсолютно, стопроцентно прав. И от этого было горько.

— А ты? — спросила я, поднимая глаза. — Чего хочешь ты? Зачем тебе эта возня с Князевым? Ты мог бы сожрать его бизнес, не вставая с дивана. У тебя ресурсов — как у небольшой страны. Зачем тебе я?

В комнате повисла тишина. Где-то в недрах пентхауса грохотал своим урчанием Казимир. Громов смотрел на меня долго, изучающе. А потом вдруг встал, подошел к панорамному окну и уставился на ночной город, рассыпанный внизу миллиардами огней.

— Ты права, — произнес он глухо, и его голос изменился. Исчезла привычная сталь и насмешка. Появилось что-то темное, тягучее. — Я мог бы сожрать его, не вставая с дивана. Но он мне неинтересен. Мне интересен его отец. Виктор Андреевич Князев.

Я вздрогнула. Виктор Андреевич. Мой свекор. Единственный человек в той семье, кто относился ко мне с искренним теплом.

— При чем здесь он? — мой голос дрогнул.

— Двадцать лет назад, — Громов не оборачивался, его спина, обтянутая тонкой тканью рубашки, казалась каменной стеной, — Виктор Андреевич Князев, тогда еще начинающий делец, «кинул» на крупный контракт одну семейную пару. Владельцев небольшого завода по производству автозапчастей. Он подделал документы, подкупил судью, и завод ушел с молотка за бесценок. Владелец завода не пережил банкротства. Сердце. А его жена, беременная вторым ребенком, осталась одна. С долгами и с клеймом жены банкрота.

Я зажала рот рукой. Холодок пробежал по спине.

— Этой женщиной была моя мать, — закончил он и повернулся ко мне. Его глаза сейчас были не янтарными, а черными, как бездна. — А нерожденным ребенком — мой младший брат. У матери случился выкидыш на фоне стресса. Князев убил моего отца и моего брата. И все эти годы я ждал.

— Ждал чего? — выдохнула я.

— Когда его сын, — он кивнул куда-то в сторону, где, по моим представлениям, находился особняк Князевых, — вырастет и станет таким же ничтожеством. Чтобы старик увидел, как рушится дело всей его жизни. Не просто потерял деньги. А потерял всё. Сына, репутацию, наследника. И ты, Дарья, — он медленно пошел ко мне, и каждый его шаг отдавался у меня в висках, — ты — финальный аккорд. Ты была его снохой. Единственной, кого он любил. И теперь ты со мной. Против него.

Он остановился прямо передо мной, нависая скалой. Я задрала голову, пытаясь разглядеть в его лице хоть что-то, кроме холода. Но там была только решимость.

— Поэтому я и не лезу к тебе в трусы, Дарья, — закончил он почти шепотом. — Потому что я не хочу, чтобы это было просто сделкой. Когда ты придешь ко мне сама, без оглядки на контракт, на месть, на бывшего мужа… Тогда это будет по-настоящему. А до тех пор — у нас война. И ты в ней — мое главное орудие. Прости.

Он резко развернулся и ушел в свое крыло, оставив меня одну. С бокалом виски, с голыми ногами и с дырой в груди размером с эту чертову стеклянную башню. Я смотрела ему вслед и чувствовала, как по щекам текут слезы. Я не знала, кого мне жаль больше. Себя, которую снова использовали? Или его, мальчика, который вырос с этой болью и превратился в безжалостного хищника? Или Виктора Андреевича, который завтра узнает, что его невестка спит с врагом?

Война. Он сказал — война. Но, кажется, я уже проиграла первый бой. Потому что вместо ненависти я чувствовала только острое, почти невыносимое желание обнять этого каменного истукана и сказать, что он не один.

Глава 12

ЯРОСЛАВ

Я ушел.

Просто развернулся и ушел, потому что если бы я остался еще на секунду — я бы ее трахнул. Прямо там, на этом диване. Прямо в этом платье, которое я выбрал для нее, чтобы весь город смотрел и завидовал. Чтобы Князев сдох от бешенства.

И она бы не отказалась.

Я видел ее глаза, когда рассказывал про отца. Про мать. Про брата, который так и не родился. Она смотрела не с жалостью — с болью. Своей. Чужой. Она впитывает чужую боль как губка, эта женщина. И от этого