Мастер Соли и Костей - Кери Лейк

— И как оно, мама? Смерть лучше?

Раскрыв рот, она обводит взглядом практически пустую белую палату, ее губа дрожит.

— Это и есть смерть? Чистилище?

— Тебе виднее.

Слезы наворачиваются на ее глаза, и она разражается рыданиями.

— Прости меня. За то, что я с тобой сделала. Ты должен меня простить. Должен! Я же твоя мать.

Эти слезы, надлом в голосе, ее хрупкий вид — будто она может сломаться в любой момент — всё это не трогает меня. Не тогда, когда перед моими глазами стоит спящее лицо моего сына и его посиневшие губы... смерть, которую она ему подарила. Правда в том, что если бы она сама не перерезала себе горло, я вполне мог бы сделать это за нее.

— Я никогда не прощу тебя за то, что ты у меня украла.

— Но мне уже лучше. Я больше не злюсь. Люциан, пожалуйста, забери меня домой.

— Теперь это твой дом. — во мне не осталось ни капли сострадания к этой женщине. То, что она смогла так легко оборвать невинную жизнь без тени раскаяния, доказывает: чтобы быть монстром, не обязательно иметь уродливые шрамы на лице. — Не волнуйся. Доктор Фойгт сказал, что он о тебе позаботится.

Расширив глаза, она тяжело дышит, дергаясь в своих путах.

— Что ты им сказал? Что ты им о со мне наплел, Люциан?!

— А как ты думаешь, мама? Что ты — убийца детей.

***

Я сижу напротив Фридриха и наблюдаю, как он делает пометки в моей медицинской карте.

Поправив очки, он поднимает взгляд, держа ручку наготове.

— Годами мы вели за вами пристальное наблюдение. Вы не проявляете интереса и не желаете участвовать в сессиях. Насколько нам известно, в вашем прошлом нет фактов жестокого обращения, а горничная, которую вы наняли для удовлетворения сексуальных потребностей, не сообщала ни о девиациях, ни о необычных просьбах.

— Возможно, ген садизма передается лишь через определенное количество поколений.

— Или, возможно, вас еще не довели до предела. Будьте осторожнее с тем, над чем решаете иронизировать.

— Прошу прощения. — я подыгрываю ему только ради Исы, не более того.

Он приподнимает очки и читает из папки перед собой.

— Судя по записям, вы заказали убийство Франко Скарпинато, но не проводили эту сессию лично. Вместо этого вы поручили своему телохранителю пытать его от вашего имени.

— Я хотел, чтобы наказание привел в исполнение лучший в своем деле.

Моя апатия, должно быть, окончательно его допекла, потому что он откидывается в кресле и вздыхает. В его глазах — вечное оценивающее выражение.

— Вы боитесь стать похожим на своего отца.

— Уверен, я не одинок в этой мысли.

— Разумеется. Но ваши страхи вызывают опасения в контексте нашего исследования. Если вы не будете честны, то в итоге можете стать угрозой для самого себя и окружающих. Мы существуем для того, чтобы предоставить вам среду для реализации этих садистских наклонностей. Без бремени общества или морали.

Да отправьте меня уже в ад, и дело с концом. Будь я сейчас в офисе, я бы уже допивал вторую порцию виски. Этот парень не отвяжется, пока я вынужден быть частью этого балагана. Так уж устроены эти ученые. Они будут избивать дохлую лошадь, пока она не превратится в кровавое месиво, лишь бы доказать свои теории.

— Признаюсь, иногда у меня возникают порывы.

Подавшись вперед, он откладывает папку и переплетает пальцы. На его лице отражается такой азарт, какой бывает у священника, которому монахиня предложила бесплатный минет.

— Какого рода порывы? Сексуальные, как у вашего отца? Или нет?

— Несексуальные.

— И как вы справляетесь с этими порывами?

— Иногда я режу себя. Но чаще я просто... стараюсь думать о чем-то другом.

— Вы были бы открыты для участия в сессии? Ничего слишком серьезного. У нас есть пожилой джентльмен, который заходит время от времени. Нам кажется, у него вырабатывается склонность к определенным видам насилия. Взамен мы ежемесячно оплачиваем его аренду.

Этим признанием я, вероятно, только что подписал отказ от своих человеческих прав в пользу статуса подопытной свинки.

— Насколько «несерьезно»?

— Несколько порезов. Ничего глубокого.

Нанесение порезов самому себе всегда было для меня способом поймать кайф, чем-то вроде задержки дыхания под водой, но Фридрих вечно стремится превратить это в нечто злонамеренное и извращенное. Я не кончаю от вида чужой крови. По крайней мере, когда речь о невинных людях.

— Я подумаю над этим.

— Превосходно. Тогда мы продолжим наблюдение. Пока что.

Снова открыв мою папку, он делает пару записей, подчеркивая слово, от которого я внутренне стону: «наблюдение».

— Должен отдать вам должное. Учитывая всё, через что вы прошли, и историю садизма в вашей семье, вы демонстрируете колоссальное самообладание. — скрестив руки на груди, он качает головой. — Как?

— Иногда это дается с трудом, но я стараюсь занимать себя делами.

— Есть ли какие-то сексуальные фантазии, которые можно счесть более жестокими?

Мои мысли возвращаются в прошлую ночь, когда я был глубоко внутри Исы. Единственная жестокость во мне рождалась лишь от мысли о том, что я сделаю, если кто-то хоть пальцем ее тронет — я зашел так далеко, что в деталях представил, как отрубаю этот самый палец.

— Совсем нет.

Он захлопывает папку и кладет карту на стол.

— Жаль, что с мистером Бойдом всё так обернулось. Предложить свою дочь для исследования, а потом просто исчезнуть с девчонкой, не сказав ни слова. Нелогично. Ни звонков, ни контактов. Прошли месяцы.

— Жаль. Возможно, он передумал насчет программы.

— Возможно. Очевидно, его интересы никогда не совпадали с нашими.

— Полагаю, что так. Может, когда-нибудь мы еще о нем услышим.

***

Двери лифта открываются в темный коридор катакомб, освещенный лишь редкими прожекторами вдоль стен. С бокалом в руке я неспешно иду к комнате справа и вставляю ключ в замок. Насвистывая мелодию песни, которую написал когда-то давно — той самой, что Иса играет для меня, когда пытается соблазнить, — я щелкаю выключателем.

Тихие всхлипы отражаются от стен, пока я иду к клетке у дальней стены. Внутри,