Боярыня - Даниэль Брэйн

Церковь была действительно посвящена Милостивой. Вокруг были статуи медведицы — деревянные скульптуры, украшенные лапником и искусственными цветами. Потолки были низкими настолько, что часть находящихся в церкви людей едва не задевала их шапками, а кому-то и вовсе приходилось стоять, склонив голову. Может быть, в этом был смысл — смирение и преклонение перед божествами.

Вопреки моему ожиданию, гроба не было, а народ я смогла разделить по сословиям: те, кого я заметила входящими, крестьяне и, наверное, горожане; слева от меня — бояре, их сложно было спутать, и знатные дворяне: одни с бородами и длиннополые, другие щеголи, как вчерашний дьяк, и без бород. В третьем крыле стояли, как я поняла, купцы или кто-то похожий. Было много и мужчин, и женщин, но никого из детей. Подростков я таковыми по меркам этого времени считать отказалась. В четвертом крыле стояли только монахи.

Священник провел меня к высокому креслу, где возникла заминка. Никто не рассчитывал, что я со своим животом не смогу на него забраться, но выручили прислужники, усадившие меня. Наталья испарилась, я искала ее среди собравшихся, но увидеть не могла, и это нервировало. На меня смотрели, я зачем-то подняла голову и убедилась, что как раз надо мной находится что-то вроде купола, расписанного красками, и если я вытяну руку, легко коснусь потолка.

Зазвучала протяжная песня сразу с нескольких сторон. Все приложили руку сперва к лицу, затем к груди и так и остались стоять, я повторила жест, но если все вторили молитве, то я невпопад шевелила губами и рассматривала людей и саму траурную церемонию. Свечи, лапник, церковь огромная — я заметила в каждом из четырех залов фигуры Пятерых: росомаха, сова, лиса и волк, и там, где я находилась, конечно, медведица. Возможно, была какая-то взаимосвязь с тем, какое сословие стояло рядом с каким божеством, а возможно, и нет.

Хор присутствовал в каждом крыле. Я вслушалась наконец — они пели о том, что к Пятерым ушел верный слуга владычицы и что ныне служить он будет божествам. Священник процессом не руководил, не окуривал благовониями, он пел громче всех и, надо сказать, голос у него был отменный.

Песня кончилась, люди опустили руку, священник начал читать молитву — я ее слов не разбирала совершенно, и все как по команде подняли руку снова, но прикоснулись уже не к себе, а к потолку. Я тоже задрала руку и посмотрела, зачем так делать. Резон в этом был: потолок был расписан не просто так, а сценами с участием Пятерых. Мне досталась хозяйка этого места — Милостивая, и она сидела в зеленом лесу, прижимая к себе двух медвежат. Я, несмотря на все свои сложные отношения с ритуалами и суевериями, усмотрела в этом хороший знак.

Молитвы сменялись песнями, и я в это время могла передохнуть, опустив руку. Затем вышли служки с подносами, на каждом из них был огромный глиняный горшок и гора шишек. Шишки ссыпали в здоровенную корзину рядом со статуей Милостивой, а медом угощали всех присутствующих. Мне поднесли мед отдельно — я даже не бралась судить, то ли потому, что я ждала ребенка, то ли потому, что я была вдовой человека, ради которого все собрались.

Я не знала, чем питаются росомахи и совы, зато догадывалась насчет волка и лисы и была крайне рада, что выбрана церковь Милостивой, а дело ограничилось медом. Облизывать мышей я была не готова.

Долгой церемония не оказалась. Минут тридцать, и то больше всего времени заняла раздача меда, но организовано все было на высшем уровне, ни давки, ни суеты. Те, кто получил свою порцию, из церкви выходили, и наконец остались только бояре с дворянами, я на своем троне, потому что я все равно никуда деться не могла, и священник со служками. Я ожидала, что внесут гроб, но нет, ко мне опять подошли служки, помогли мне спуститься и, держа под руки, повели следом за священником в открытые двери — не те, в которые вошла я, и не в те, в которые выходили остальные. Мы оказались на большом дворе, где была навалена гора шишек и лапника. За нами вышли бояре и дворяне, выстроились вдоль церковных стен, священник произнес короткую молитву и, приняв от служки факел, запалил шишки.

Вот оно что, поняла я, и следом пришли сразу две мысли. У меня нет никакого сомнения, что муж мой мертв, но исчезнуть здесь проще простого. И еще — религия тут позволяет сжигать тела, за что спустя пять сотен лет люди скажут спасибо.

Ждать, пока могила прогорит, не стали. Бояре и дворяне подходили ко мне и кланялись, потом пропадали с глаз долой, но перед этим щедро кидали монеты в ящик, который держал церковный служка. Когда местная знать закончилась, служка закрыл ящик и вручил его подбежавшему Афоньке. Я решила, что мне повезет, если мой холоп не поживится за мой счет. Или, возможно, с этими деньгами я должна что-то сделать? Отдать своим людям или нищим, например?

Пошел снег. Он мягкими хлопьями ложился на одежды, костер полыхал, и лапник и шишки были чем-то пропитаны, потому что совсем не чувствовался никакой запах, кроме хвойного. Может быть, потому и хоронят в церкви Милостивой?

Обратно мы шли снова через церковь. Меня провели к тому же входу, в который я и зашла, и я с удивлением заметила, что дорожку уже расчистили и закидали лапником. Теперь дворик был полностью зеленым, но это было не все, что ждало меня за пределами священного места.

Стража. Несколько вооруженных человек стояли возле моего возка и не отрываясь смотрели на двери церкви.

Глава седьмая

Я все еще была скрыта в тени, у меня все еще были шансы. Призрачные, как иначе, но были. Я остановилась, притворилась, что немного замешкалась, и священнослужители вышли вперед, а я обернулась и дождалась, пока ко мне подойдет Афонька.

— Где Наталья? — спросила я тоном капризно-утомленным и требовательным, мол, что с беременной взять, и пока Афонька озирался, прижав к себе ящик, быстро проговорила, понизив голос: — Во