Теряя Контроль - Джен Фредерик

— Клевая тачка.

— Спасибо, — он улыбается. — Быстро разобралась.

— Ну, это не сложно. Богатенький мальчик. Дорогая машина. В этом районе такие не водятся.

Он незаметно переводит глаза на Малкольма.

— Вот только не все замечают.

Я умолкаю, так как мне не нужны проблемы с Малкольмом, ведь он все еще моя семья, и у меня нет желания выслушивать оскорбления в его адрес. Если это делаю не я.

Йен наклоняет голову, и мы сидим в полной тишине, ввязываясь в непонятную битву за контроль. «Я могу просидеть так всю ночь» — говорит мой пристальный взгляд. Но под столом я прижимаю ноги друг к другу, и моя киска сжимается, словно ожидает чего-то большего, чем мои пальцы, входящие в нее.

Его самодовольная улыбка кричит: «Я достаточно долго практикую подобные игры», а его глаза пронзают меня насквозь. Если я посмотрю под стол, то подозреваю, что увижу выпуклость на его штанах. Мне требуются сверхчеловеческие усилия, чтобы не нагнуться.

Малкольм разряжает обстановку.

— У Йена к тебе предложение, — выпаливает он.

Держу пари, так и есть. Даже на невозмутимом лице Йена мелькает крошечная ухмылка из-за того, как двусмысленно звучат слова моего брата. Мы продолжаем смотреть друг на друга, и я все больше завожусь. Черт.

Наконец, Йен решает сдаться первым.

— Да. Мне нужен тот, кто поработает на меня два-три месяца.

— И каковы условия?

— Объясню позже, если согласишься. — Он щелкает пальцами, и Малкольм сразу же достает две страницы, очень похожие на контракт, который я приносила, только с меньшим количеством слов. — Это соглашение о неразглашении. Все просто. Я открою тебе кое-какую информацию, в обмен ты еженедельно будешь получать определенную сумму денег наряду с другими вещами, которые тебе понадобятся для требуемой работы. Кстати, после окончания вещи можешь оставить себе. Единственное условие — ты никогда не раскроешь того, что я тебе скажу. Как видишь, все очень просто.

Касаюсь документов, но ближе их не придвигаю.

— Сколько?

— Десять тысяч в неделю.

— Что? — я отталкиваюсь от стола. — Какой сумасшедший будет платить такие деньги?

— Предполагаю, ты не знаешь, кто я? — спрашивает он, на что я качаю головой. — В прошлом году я зарабатывал по двадцать пять миллионов долларов в день. В этом году я приближаюсь к отметке в тридцать семь миллионов. В день, — произносит он, особо выделяя последнее слово. — Эта сумма настолько мизерна, что моему бухгалтеру вряд ли придется списывать ее.

Упоминание о бухгалтере слегка ослабляет мой страх, ведь если он у него есть, значит, то, чем он занимается, не может быть незаконным? Я скольжу в кресло, так как от произносимых им сумм у меня подкашиваются коленки. Неудивительно, что Малкольм подпрыгивает, едва Йен щелкает пальцами.

— Похоже, ты собираешься платить мне слишком мало, — выговариваю я медленно, пытаясь решить, хочу ли работать на человека, к которому меня безумно влечет, и который предупредил, пусть и один раз, что намеревается преследовать меня… Понятия не имею, что он со мной сделает, когда поймает, но у меня также нет времени на проигрывание сценариев, потому что если я сделаю это, в итоге превращусь в растекшееся на полу желе.

Стоявший позади меня Малкольм, кажется, задыхается, но, судя по блеску в глазах Йена, могу сказать, что он совсем не обижается.

— Если справишься с работой, получишь бонус.

Он называет сумму, Малкольм начинает кашлять, у меня же кружится голова. Бонус в полмиллиона долларов? Я могла бы купить квартиру, когда перестану на него работать.

— Что я должна делать? — спрашиваю я, но не знаю, заботит ли это меня сейчас.

До тех пор, пока мне не нужно кого-то убить, пытать или раздвигать ноги, я точно буду в деле, и, возможно, даже сделаю что-то из выше перечисленного.

— Подпиши соглашение, — он пододвигает ко мне бумаги.

— Должна ли я спать с кем-нибудь?

— Нет.

— Даже с тобой? — я всматриваюсь в него сквозь ресницы, не обращая внимания на стоящего позади Малкольма. По лицу Йена пробегает улыбка. Он наклоняется ближе таким образом, что только я могу его услышать.

— Конечно, если захочешь, — делает он паузу, после чего добавляет, — а ты захочешь.

Фыркаю от отвращения лишь для того, чтобы скрыть тепло, охватившее мое тело от его провокационных слов, я с презрением смотрю на бумаги.

— И чем мне это грозит?

— Если проболтаешься, заберу все деньги назад. Малкольм уволит тебя, а я разрушу твою жизнь. Позабочусь, чтобы ты никогда не смогла найти другую работу, — произносит он спокойно, словно читает список покупок. На этот раз по спине скользит страх. — Но, я не думаю, что ты станешь разглашать информацию.

— Откуда знаешь?

Но он прав. Я не проговорюсь, даже если сделка не состоится. Я не стукачка.

— Потому что ты преданная. Очень преданная. Ты не желаешь слышать плохого о своем брате и ведешь дела с сомнительными людьми только потому, чтобы обеспечить лучшую жизнь для кого-то из своих близких.

Интересно, что ему рассказал Малкольм.

— Но ты мне не семья.

Он наклоняется ближе, я чувствую аромат его лосьона и теплый мужской запах. Счастье — не теплый щенок[1]. Это глубокий мужской запах кого-то, кто обнимет своими большими руками так, что ты станешь купаться в нем. А прямо сейчас я умираю от желания просто перелезть через стол и сесть к нему на колени — настолько он восхитительно пахнет.

— Но ради денег ты ведь сможешь притворяться? — спрашивает Йен.

Когда он отодвигается, в его глазах мелькает удовлетворение и чистое мужское желание. И как же мне удастся поработать на него три месяца и не оказаться в его постели?

— Я даже не знаю, о чем идет речь. Это что-то незаконное? — задаю я вопрос.

Он стучит по бумаге своим ухоженным пальцем.

— Пока не подпишешь, нет.

Я могу отказаться. Могу попросить помощи у Малкольма, но воспоминания о том, как моя мама отворачивалась от меня, как доктор Чен спрашивал меня «Когда?», как все эти медицинские счета копились в углу… Я, конечно, годами могу заниматься посылками Малкольма и даже при этом никогда не вылезти из долгов.

Если честно, мне и секунды не нужно, чтобы поразмыслить об этом. Я ставлю свою неразборчивую подпись на черных линиях рядом с пальцем Йена.

— Отличная ручка к отличной тачке, — комментирую я, передавая ему тяжелую шариковую ручку.

— Все, что у меня есть, отличное, — заявляет он, заставляя меня почувствовать, будто мой язык на два размера больше.

— Как твоя мама, Малкольм? — спрашивает Йен, не отрывая глаз от моих.

— Она в порядке, — натянуто