Встречи на полях - Мелисса Фергюсон

Я открываю рот, но он поднимает палец.

– Разве вчера я не предельно ясно дал понять, как важно сегодняшнее мероприятие и как нам необходимо выложиться на двести процентов? – Я мельком смотрю на Жизель, которая достала из сумочки маникюрную пилочку и, хмурясь, смотрит на свой ноготь. – Если бы так повели себя мои подчиненные в «Стерлинге», учитывая, что я четко назвал время, когда они должны прийти…

– Уилл! Вот ты где!

Уильям поднимает взгляд, а за ним и я, и мы замечаем, как к нам приближаются двое мужчин. Пока они вальяжно идут к нему с такой расслабленной уверенностью, что все уступают им дорогу, я чувствую, как давление у меня в груди ослабевает. Я спасена. По крайней мере на какое-то время.

В отличие от окружающих в цветных кардиганах с остроумными тематическими надписями на футболках и со значками вроде «Не судите книгу по экранизации» и «Абиблиофобия (сущ.) – страх остаться без книг», эти двое одеты в серые и совершенно безликие костюмы. Такие, будто сама мысль о том, чтобы вызвать у кого-то улыбку, им противна.

Я как раз пытаюсь ретироваться, когда более высокий из мужчин хлопает Уильяма по спине и обнажает в улыбке самые белые и ровные зубы, что я когда-либо видела.

– А мы тебя повсюду ищем. Я все говорил: «“Пеннингтон Паблишинг”. Я понимаю, что издательство маленькое, но где-то же оно должно быть. Вряд ли оно настолько маленькое, что их вообще… – он усмехается: – …не пригласили».

Его спутник тихо смеется.

– В общем, – продолжает мужчина, схватив и встряхнув Уильяма за плечо, – мы прищурились и нашли тебя.

– Джим. Как мило, что вы подошли. – Если я считала жутко спокойное поведение Уильяма пугающим до этого, то теперь вижу, что он использовал лишь четверть своей силы. Его глаза стали похожи на две ледяные сосульки – и я имею в виду совсем не те сосульки, на которые приятно посмотреть. Не те, что висят на ветках деревьев, и ты трогаешь их и говоришь: «Ой, гляди! Сосульки». Нет, я имею в виду те большие и острые, которые можно отломить и использовать в качестве оружия. Такие сосульки.

А его спина, если уж на то пошло, стала напоминать разделочную доску. Его тело так напряжено, что, мне кажется, если этот мужчина потрясет Уильяма достаточно сильно, то мой начальник не согнется, а упадет навзничь.

За этим следует мучительная пауза, в ходе которой Джим открыто меня рассматривает, наверняка ожидая, пока нас представят друг другу. Уильям неловко указывает на меня рукой.

– Саванна, это Джим Эрроувуд и Дженсон Форбс, мои бывшие коллеги из «Стерлинга». – Его подбородок едва дергается в их направлении. – А это Саванна Кейд, выпускающий редактор в нашем подразделении «Пен».

Я едва не вставляю: «Вообще-то младший редактор», – но прикусываю язык. Сейчас, наверное, не лучший момент для того, чтобы поправлять нового босса.

Высокий мужчина, Джим, протягивает мне руку с широченной улыбкой продавца подержанных машин, и я секунду размышляю о том, что произойдет, если я откажусь. Нехотя пожимаю ему руку.

– Приятно познакомиться, Саванна, – говорит он, с энтузиазмом сжимая и потряхивая мою руку, как только она касается его ладони. В следующее мгновение он запускает другую руку в нагрудный карман и достает визитку. – Я издатель «Стерлинг Хауса». Мы как раз в поиске великих редакторов нового поколения.

Я смотрю на визитку у себя в руках. Читаю его имя и название издательства под классическим контуром величественного старого особняка на логотипе «Стерлинг Хауса».

Поверить не могу.

Он не только использует меня, чтобы напомнить моему новому боссу, что отобрал у него работу, но еще и в открытую пытается переманить меня в его присутствии. Как будто место, где я работаю, настолько незначительное, что в этом поступке никак нельзя усмотреть оскорбление.

Я поджимаю губы.

Я не знакома с этим мужчиной, да и с Уильямом Пеннингтоном тоже, но я знакома с издательством «Пеннингтон Паблишинг». Я знаю Патришу Пеннингтон, какой бы устрашающей она ни была, и знаю, как долго, упорно и искренне она вкладывалась в свою компанию. А еще я уважаю себя.

В данном случае этикетом можно пренебречь.

Кейды идут на жертвы ради семьи, а «Пеннингтон Паблишинг» для меня в некотором роде семья.

Несмотря на прилившую к щекам краску, я крепче сжимаю визитку. И, не успев опомниться, протягиваю ее обратно с вежливой улыбкой:

– Мне хорошо на моем нынешнем месте.

За этим следует огромная пауза, и мужчины смотрят на меня с разной степенью шока на лицах.

Я чувствую, что должна что-то добавить, быстро взять свои слова обратно как ради профессионализма, так и из южной вежливости, но я просто стою и продолжаю улыбаться. Боковым зрением я вижу огонек в глазах Уильяма.

Не похоже, что он сейчас лопнет от радости, но какая-то искра в его взгляде мелькнула.

«Хорошо, – думаю я. – Запомни этот момент, Уильям, а не свой гнев пятиминутной давности».

Джим медленно протягивает руку и забирает визитку.

– Ну что, – произносит он, быстро засовывая ее обратно в нагрудный карман и устремляя взгляд на стенд у нас за спиной, – как ты провел эти несколько месяцев? Когда я услышал, что ты уехал из Нью-Йорка… – Он качает головой. – Даже представить не могу. Я бы покончил с собой.

Улыбка Уильяма становится более натянутой.

– Да. Что ж. Такая жизнь не для всех.

Джим разражается хохотом и пытается встряхнуть Уильяма, чтобы его расслабить. Это не срабатывает.

– Ой, да перестань. Не надо так. Какие у тебя планы на сегодня?

Джим изучает постер на пенокартоне в центре стенда, на котором огромное лицо Освальда расположено рядом с обложкой его последней книги, и хмурится.

– «Полный гид по техникам подрезания растений», – бормочет он. – Вот это переход от Грина, да, Уилл? – добавляет он с веселым взглядом.

Грина.

…Гри-и-и-ина.

Трэйса… Грина?

Я смотрю на Уильяма.

Уильям Пеннингтон был редактором самого́ Трэйса Грина? Которого я обожаю всем сердцем, однако вчера так упорно утверждала, что не знаю? И Уильяма понизили до этого?

Даже я ощущаю небольшой прилив отвращения к нашему стенду, пока Джим медленно осматривает его, явно не узнавая ни одного названия и не впечатлившись ни одной из книг. Затем он останавливается, и в его глазах появляется насмешка.

– Э, Уилл, – говорит он, указывая на Освальда, – с этим нужно что-то делать.

Мы с Уильямом одновременно оборачиваемся и видим, что Освальд, выпучив глаза и не моргая, прижался к стене с книгами. Он смотрит на Лайлу так завороженно, будто попал в ее паутину.

Уильям поворачивается было ко мне, но я его опережаю.

– Я разберусь. Доброе утро, Освальд! – кричу я и принимаюсь за дело.

Следующие десять минут я стою рядом с Освальдом, попеременно то отлепляя его от стены, то вскакивая перед проходящими мимо библиотекарями, которые замедляют свой галоп, чтобы взглянуть на его постер, – закрывая Освальда от тех, кто может его узнать и случайно вынудить спрятаться под столом до обеда. Это трудоемкая работа, но я все равно улавливаю обрывки разговора Уильяма и его бывших коллег.

Все их слова унизаны шипами, каждое несет в себе какой-то подтекст.

Если честно, это увлекательно.

Они будто участвуют в двух теннисных партиях одновременно, держа по ракетке в каждой руке. Один разговор, в котором мяч летает с одной половины корта на другую, – это поверхностное обсуждение работы, личной жизни и Нью-Йорка, а другой – подколы. И, хотя Уильям и сам наносит немало ударов, наиболее остро я чувствую насмешки Джима.

О том, что по Уильяму не скучают.

Что он, замена Уильяма, лучше него во всех отношениях.

Что после того, как Уильям ушел, в «Стерлинг» начали слетаться литературные звезды.

К тому моменту, как по громкой связи объявляют, что автограф-сессия Грина состоится на двести седьмом стенде, и коллеги Уильяма самодовольно отправляются к своему «покинутому» (и все же, как они три раза повторили, кишащему их подчиненными, которые из кожи вон лезут, чтобы исполнить любое их желание) стенду, я успеваю забыть о язвительных словах начальника по поводу моего опоздания.