Криптонит - лебрин

Глаза Веры, округлившиеся над её пустым листком, надо было видеть.

— Формулы ты совсем не учишь, да, Юдина? — хмыкнул он.

И отошёл также, как подошёл. Я была в шоке ещё несколько минут, прежде чем поняла, что это была… своеобразная помощь?

Он никогда такого не делал. Что-то невесомое, но сильное сжало моё сердце в кулак. Так и не разжало до конца урока.

Я вспомнила нужную формулу и кое-как решила задачи. И довольная, выпорхнула из класса, сопровождаемая его насмешливым взглядом.

Глаза Веры так и не вернулись в обычное состояние. Я боялась, как бы они не лопнули.

— О мой Шива, он сделал что? — спросила Насвай, которая почему-то до сих пор ходила с нами. — Вер, ты видела? Эти шаги от ненависти до любви.

Я, мёртвая, смотрела в стену. Вера тихо пищала.

— Его ведь посадят, капец, — продолжала Насвай.

— Не придумывай, — отмахнулась я, когда мы пошли прятаться от химички в библиотеке.

— Кажется, он разглядел в тебе талант, — размышляла вслух Вера, но глаза её были всё такие же огромные. — Или… я не знаю, но что-то произошло определённо.

— Я думала, он идёт меня сожрать, — в ужасе прошептала я.

Мы уже сидели за самым дальним столом, прикрытые древними книжными шкафами от глаз придирчивой библиотекарши. С каждым скрипом наших стульев мы шикали друг на друга и делали страшные глаза.

— А я подумала… блин, ну он шёл весь такой уверенный, не знаю… — совсем запуталась Насвай.

— Сначала подумай, потом говори — сколько раз я тебе объясняла? — терпеливо втолковывала ей Вера, пока я всё ещё не могла прийти в себя.

— Да вы и так поняли. У нас с вами миндальная связь.

Я тоскливо смотрела на дождь, лившийся стеной, за которой не видно аллеи. Весной там красиво цветёт сирень. Сейчас же — лишь тусклая серость.

— Вы думали когда-нибудь сбежать отсюда? — вдруг спросила я, всё ещё глядя в окно. — Это место… Черёмухино… оно так давит. Даже название дурацкое. Как Марусино какое-то.

— Говняхино, — заржала Насвай, и я ударила её по плечу, когда библиотекарша вскрикнула что-то со своего места.

— Не знаю, кто хочет здесь остаться — только Красильникова какая-нибудь, — фыркнула Вера, и мы захихикали.

— А мне всё равно.

— Да тебе-то да. Жила бы хоть в Зимбабве, хоть в Дубаях — спала бы всё равно на лавке вокзальной.

Я смотрела в окно, и мне так хотелось подорваться с места и сбежать, не собрав рюкзак и не купив билета — просто так, пешком по асфальту. Но во мне не хватало сумасшедшинки. Была только червоточинка, и она смердела и — мне казалось — была всем видна, как брак на витрине.

Тогда меня постоянно преследовало какое-то томление — будто совсем вот-вот, через миг со мной что-то случится. Что-то невероятное и особенное. Мне казалось, жизнь для меня обязательно приготовила какое-то чудо, будто я её любимый ребёнок, а у меня будет день рождения.

И я видела то же восторженное ожидание в глазах моих сверстников — ещё не взрослых, уже не детей. Стоявших на пороге городка, сжимающего, как тиски, смотрящих куда-то в бесконечность, где нас ждёт свобода — там ведь так много места и звёзд.

Только бы вырваться и бежать со всех ног.

Но мы всё ещё бежим, а у жизни нет любимчиков. Понимаешь это, когда подарки приходится вырывать силой, а потом терять в середине пути.

Тогда мы смеялись и обсуждали наше будущее, в котором Вера была поэтессой с миллионами тиражей, я с научной степенью — нет, даже тремя, а Насвай… ну, она хотела попробовать всю шаурму в мире.

Мы ели сухой доширак, обсуждали одноклассниц и были смешными и воздушными, дышали навзрыд и легко, не зная, что уже через несколько лет задохнёмся смогом и станем кладбищами людей, которых уже с нами нет. Мы станем полниться мечтами с остановившимися сердцами и еле живыми планами на неделю, год, но больше не на целые века.

Когда-то мир не казался мне враждебным убийцей, полотном, полным одиноко проплывающих спутников, а закрытой дверью, в которую надо лишь постучать.

И да, мороженое «Лакомка» будет продаваться только громкими тётками в электричках. Это главное разочарование моей взрослой жизни.

* * *

— Юдина, зайди ко мне.

Этот голос настиг меня на парковке, пока мы незаметно от химички пытались сбежать с девочками. Они тут же стали делать страшные глаза.

Александр Ильич возвращался со стаканчиком кофе и не дал мне шанса даже на попытку побега, тут же поймав властным тоном.

Я не стала задавать вопросов, не стала возмущаться, пусть после уроков мы не должны были встречаться сегодня. Себе же дороже.

Этот кабинет будет мне сниться в кошмарах, если я, конечно, смогу заснуть.

— Я проверил контрольные. Решил разобрать. Подумал, тебе будет полезно.

Его рублёные фразы вызывали во мне нечто новое — настороженное удивление, и я робко подошла к столу. Он кинул мне листочек, где краснели его аккуратные пометки.

— Всё было почти правильно — но я засчитал твои вычислительные ошибки. И одна задача начисто неправильно. Ты как будто пропустила эту тему. В итоге — три с минусом.

— Три? — растерянно спросила я. Та задача, которая была «начисто неправильной»… в ней я была уверена больше всего, потому что метод её решения объяснял мне дед. — Но погодите. Третья задача. Почему она неправильная?

— Потому что это не то, что объяснял я. У тебя слишком запутанный и хаотичный метод решения.

— Так мне объяснял дед, и если вы…

— Я знаю, кто твой дед. Не стоит всегда прикрываться его именем, — я обратила на него взгляд. В его глазах — снова враждебность, скрещённые ножи.

— Здесь можно решить через КПД.

— Если ты мне внятно разъяснишь, как ты это сделала, тогда я поверю. Потому что так решают в ВУЗах.

Я резко схватила мел в руки и начала писать на доске, комментируя ход решения отрывистыми фразами. Мне вообще не хотелось говорить, но приходилось, потому что он донимал вопросами. Я терялась под его пристальным взглядом. В итоге вся доска была исписана моими лихорадочными почеркушками.

В конце я обратила на него торжествующий взгляд. Он молчал. Это значило, что я правда победила. Я улыбнулась, что тут же удостоилось его острого взгляда.

Вдруг в глазах у меня потемнело, а