Вишневая - Линн Берг

У него осталось двадцать девять минут на то, чтобы взять себя в руки, пройтись пощечинами по щекам и вытолкнуть себя навстречу новому дню. Двадцать девять минут на то, чтобы закрыть глаза и провалиться в глубокий сон без сновидений. Рыбки в аквариуме внезапно перестали бултыхаться и спокойно, наевшись гальки, улеглись на самое дно, не подавая признаков жизни.

Когда он нашел в себе силы, чтобы поднять потяжелевшие распухшие веки, картина перед его глазами не изменилась — стол, кровать, раскрытая дорожная сумка и сливочный диск солнца, плывущий медленно по голубой глади неба над изумрудными макушками леса.

Звон в башке стих, виски уже не отдавали той пульсацией, раздирающей голову по частям, будто в череп кто-то засунул гранату. Ощущал себя Миронов много лучше, почти чувствовал бодрость, будто и не дремал каких-то несчастных пару минут.

Наверное, потому что он и не дремал.

На часах без пятнадцати десять. С громким матом Даня свалился с кровати и ринулся в душ вымывать остатки похмелья, сонливости и головной боли.

Утро сегодня было с особой прелестью солнечное, яркое, выкрученное на максимум насыщенностью цветов. Трава под ногами золотая, хвоя елей в богатом малахите, даже небо было присыпано лазурью, ослепляя драгоценной роскошью. Такое для октября не редкость, ведь отчего-то именно его выбирало каждый год Бабье Лето, чтобы полноправно отыграться на нем за то, что не успело случиться за три месяца.

Люди сегодня, разморенные осенней духотой, делали все с особой приятной ленцой, переключая внутри батарейку на экономный режим. Одни только студенты перед стартами не знали покоя, впустую пытаясь сбросить напряжение и нервозность тренировками.

У Дани дуреть от великолепия сегодняшнего дня не осталось проклятого времени, он спрятал по-зимнему серые глаза за темными стеклами очков и принялся выискивать в толпе знакомое лицо, путешествуя взглядом по собравшимся.

— О! Мертвые восстали! — по спине прилетела чья-то тяжелая рука, выбывая из легких кислород. Леха, как всегда, не рассчитал сил. — Ты вообще как, а?

— Тварь ты, Краев, — прорычал сквозь зубы Даня, отталкивая друга подальше от тебя, — я же просил мне много не наливать.

— А я чего? — в искреннем изумлении удивился он. — Я ж не спаивал, ты и без меня набраться успел.

— Да пошел ты.

Леха по природе своей человек простодушный и необидчивый прокряхтел что-то ему в ответ, усмехнулся и завел свою шарманку снова, будто вокруг не сновали туда-сюда люди, грея уши о любую сплетню:

— А ночевал-то ты хоть не под соснами, я надеюсь? А то я твою комнату проверял, там пусто было.

— Нет, у Виш… — Даня осекся на последнем слове, словив себя на мысли, что выдавать свою несчастную палочку-выручалочку не хочет, и закончил фразу пространным, — не важно.

Краев за спиной отсеялся будто бы сам собой, не привлекая ненужного внимания, а Миронов остался на попечение самому себе, потерянный в гудящей роем пчел толпе. Чувства вины за свое поведение он не испытывал, оно в нем отмерло за ненадобностью еще в раннем детстве, что, впрочем, никак не мешало ему желать хоть как-то оправдаться за свой косяк перед Вишневой.

Среди разгоряченной толпы спортсменов удалось выловить чью-то знакомую руку и потянуть на себя. Одна из студенток, имени которой Даня упорно не помнил, но точно знал, что пары у нее проводил, наивно хлопала своими телячьими карими глазами, расплываясь в стеснительной улыбке в его присутствии.

— Где мой птенец ошивается, до старта пять минут, — не размениваясь на любезности, просто спросил Миронов.

— Вишневецкая-то? — уточнила девчонка, нервно передергивая плечами, — не знаю. Последний раз видела, когда она в корпус бежала. Переволновалась, видимо, решила не участвовать.

На этих словах интерес к ней был исчерпан. Даня, подгоняемый временем, рванул сквозь обступающие волны людей на свободу к главному корпусу. Не хватало еще обнулить все его старания каким-то дурацким волнением.

* * *

На Миронова за его опоздание Сеня зла не держала, в конце концов, в воскрешение после сильнейшего похмелья всего за тридцать минут она не верила. Разминалась сама, сама оформлялась перед стартами, сама напяливала на себя номер и покорно ждала начала.

А потом что-то пошло не так, что-то треснуло в голове и растеклось ядовитыми мыслями о том, что ей на самом деле до чертиков страшно. Кругом незнакомые люди орали, визжали, шептались, били по неустойчивой психике сонмом сотни голосов. Она отвыкла. Когда-то она трусливо сбежала из гимнастики, чтобы не повторять этот опыт вновь.

Достаточно было признаться в абсурдном страхе проиграть или опозориться, чтобы кишки внутри обвили позвоночник, а язык присох к нёбу. Это необъяснимое чувство, не поддающееся логике, похожее на рак, который сидит в клетках до поры до времени, а потом в самый неподходящий момент решает воспалиться. Вот только у ужаса ремиссии нет и лекарствами его из себя не вытравишь.

Внезапной паники хватило для трусливого побега с поля. И вот она как есть: капитулировав с поля боя, сидела, забившись в угол в какой-то открытой подсобке, не зная куда спрятать дрожь.

— Вишневая, ну кто ж так прячется?

Даню она здесь увидеть совсем не ожидала, а потому едва ли могла скрыть удивление, поднимая на него глаза. Выглядел он куда лучше, чем полтора часа назад, завернутый в свежую футболку и тонкий аромат одеколона.

— Я думала, ты все пропустишь, — честно созналась она, шмыгая носом.

Она неудобно устроилась на каком-то давно списанном столе, опасливо покачивающимся на каждое ее неосторожное движение.

— Пропущу, — согласно кивнул Даня, — если ты сейчас отсюда не выйдешь.

— Я боюсь.

Смысла лгать ему и приправлять все это заумными оправданиями она не видела, зачем скрывать очевидное? Ее мелко колотило от нервной дрожи, кожа по бледности соревновалась с известкой на потолке. Какой толк оправдываться перед ним за то, что и без того не вооруженным взглядом было заметно?

— Участвовать или проиграть? — с интересом спросил Даня, присаживаясь рядом на угол стола. Откуда эта внезапная участливость в нем взялась, Есеня, признаться честно, не понимала.

Она неопределенно пожала плечами в ответ.

— Знаешь, на самом деле проигрывать не страшно.

— Откуда тебе знать? — беззлобно усмехнулась Вишневецкая. — Ты-то всегда везде первый был, не соревновался даже толком.

— Ну, да, — в тон ей парировал Миронов, — всего-то в Олимпийских играх участвовал.

Есеня пропустила сквозь зубы скорбный смешок, устало потирая переносицу. Сверкать самооценкой Даня никогда до этого не гнушался, а сегодня почему-то заговорил о своих успехах, как о досадном пустяке.

— После них на тебя все тренера молились.

Миронов ее, впрочем, за предвзятое отношение не осуждал, может потому, что