Брат моего парня - Виктория Вашингтон

А потом услышали.

Шаги. Тихие. Слишком неровные для Кая, слишком уверенные для кого-то из прислуги.

Дверь приоткрылась. Я вздрогнула — не от страха, от узнавания. Звук был тихим, но знакомым так же, как собственное дыхание.

— Тебя слышно на другом конце коридора, — сказал он.

Не грубо. Но так, будто он не хотел этого слышать. Я знала, что Коул утрирует, потому что плакала я почти бесшумно, меня выдавали только редкие всхлипы.

— Уходи, — попросила я. Голос сорвался. — Пожалуйста.

Коул прикрыл дверь плечом. Оглядел комнату — меня, одеяло, стакан воды на тумбе — и будто что-то у него в лице незаметно дернулось.

— Ты красная, — произнёс он. — Вся.

Я спрятала лицо в подушку.

— Всё нормально.

Он усмехнулся — тихо, почти злым выдохом.

— Ага. Конечно. Ты же всегда «нормально». Хоть в огне стой, всё равно скажешь, что «ничего». Ты выглядишь так, будто тебя переехали и сдали обратно.

Я не ответила.

Он сделал несколько шагов. Слишком близко. Слишком тихо для человека, который обычно ходил как шторм.

— Родители выгнали тебя, да? — спросил он спокойно. — Кай ничего не сказал… но я видел, как ты вошла. Ты была белая как стена.

— У меня температура, — прошептала я.

— Это я вижу.

Тишина тяжелела.

— Почему ты плачешь?

Я сглотнула.

— Потому что… — голос сорвался. — Потому что я им не нужна. Никому не нужна.

Он выдохнул — коротко, резко, как будто что-то в этих словах ударило по нему.

— Не говори так, — его голос стал ниже. Грубее. — Ты не представляешь, как ошибаешься.

Я повернула голову. Встретила его взгляд. И поняла, что он ближе, чем я думала.

На секунду он будто замер.

Или это замерла я.

Он сел на край кровати. Не рядом — на расстоянии вытянутой руки. Но воздух между нами всё равно стал горячее.

— И Кай спит, да? — спросил он.

Я прикрыла глаза.

— Да.

Он чуть хмыкнул. Не злорадно — скорее… больно правильно.

— Конечно, — нахмурился. — Конечно, он спит.

Я резко повернулась к нему.

— Не смей.

— Что? — Коул поднял брови. — Я сказал что-то неправдивое?

— Кай помог мне, — выдохнула я.

— Ага. Привёл, положил, ушёл. Отличная забота.

— Он делает что может!

— Он делает что удобно, — сказал Коул так спокойно, что мне захотелось швырнуть в него подушку. — Ты же знаешь.

Я сжала пальцы в одеяле.

— Ты пришёл просто… чтобы сказать гадость?

— Нет, — он посмотрел на меня так, будто я уже знала ответ. — Я пришёл, потому что ты ревёшь так, будто тебя бросили посреди трассы.

— И что? — шёпотом спросила я. — Тебе жалко меня?

Он дернулся. Не всем телом — глазами. Тёмными, резкими, будто я ударила.

— Нет, — произнёс он тихо. — Жаль — не то слово.

Он провёл ладонью по волосам — так, будто ему было слишком тесно в собственной коже. И посмотрел.

Так, как никогда раньше не смотрел. Так, как нельзя было смотреть на девушку брата.

Я почувствовала, как по коже пробежало электричество — медленное, обжигающее.

— Перестань, — выдохнула я.

— Что именно? — его голос стал ниже, теплее. — Смотреть? Стоять? Дышать?

— Ты… — я задыхалась, — ты ведёшь себя так, будто…

— Будто? — он наклонился чуть ближе, но всё еще не касаясь.

Я сглотнула.

— Будто тебе не всё равно.

Тихая, опасная тишина повисла между нами.

Он сказал:

— А тебе хотелось бы, чтобы было всё равно?

Я не успела ответить.

Он подался вперёд. Медленно. Как будто любой резкий жест мог испортить всё.

Его пальцы коснулись моих волос. Едва-едва. Но от этого касания у меня руки задрожали.

— Тебе плохо, — сказал он. — А ты всё равно держишься. Ты всегда так…

— Коул…

— Не перебивай, — он был слишком близко, но не касался. — Ты раздражаешь до безумия. Но когда ты в таком состоянии… — он выдохнул, — я не могу просто уйти.

Я вжалась в подушку, но он догнал взглядом.

— Уходи, — прошептала я. Слабее, чем планировала.

Он медленно покачал головой.

— Правда этого хочешь?

Я подняла взгляд.

И не сказала.

Он видел это. Понял.

Пауза растянулась, как натянутая струна. Коул был так близко, что я чувствовала, как его дыхание скользит по моей щеке.

— Посмотри на меня, — тихо сказал он.

Я подняла глаза.

И этого оказалось слишком много.

В его взгляде не было злости, не было привычной колкости — только какое-то напряжённое, сдержанное отчаяние.

— Ты дрожишь, — произнёс он почти шёпотом. — Из-за температуры… или…

Пауза была невыносимой. Она будто распирала воздух между нами, как накалённое железо.

Его рука поднялась медленно. Слишком медленно, будто он проверял — можно ли, нужно ли, правильно ли.

Пальцы коснулись моей щеки. Тепло. Аккуратно. Чуть дрожащие — и от этого у меня внутри что-то сломалось.

Я судорожно вдохнула.

И он услышал этот вдох.

Это был знак. Разрешение. И приговор одновременно.

Он наклонился. Очень. Медленно. Так, будто боялся спугнуть.

Его лоб едва коснулся моего. Его дыхание смешалось с моим. Его пальцы скользнули к моей шее, горячие, цепкие.

Я чувствовала, как у него ускоряется дыхание. Как грудная клетка поднимается чаще. Как что-то в нём ломается от одного лишь расстояния между нами.

— Не делай такое лицо, — выдохнул он. — У меня от него крыша едет.

Я не успела спросить, какое.

Он поцеловал.

Не резко — медленно, словно впивался в этот момент кожей. Его губы были тёплыми, мягкими, но поцелуй — голодным. Глухим. Накатывающим. Как будто он пробовал вкус того, чего себе долго запрещал.

Его рука на моём затылке сжалась сильнее. Он притянул меня ближе — так близко, что между нами не осталось воздуха.

И я… я ответила.

Сначала осторожно. Потом глубже. Потом так, будто все силы, которые я тратила на сопротивление, провалились куда-то в темноту.

Поцелуй стал резче. Горячее. Он провёл ладонью по моей спине и это движение отозвалось огнём вдоль позвоночника.

Я слышала его дыхание — хриплое, неровное. Слышала, как он тихо выругался сквозь поцелуй — так, будто уже не мог держать себя в руках.

Он целовал меня так, будто боялся, что завтра я исчезну. И целовал так, будто ненавидел себя за каждое прикосновение.

Я тонула в нём.

Скользила пальцами в его волосы. Отвечала на каждое движение губ. Слышала собственное сердце, которое билось так громко, словно требовало: ещё.

Он прижал меня ближе. Губы его стали требовательней, настойчивей — но всё ещё сдержанными настолько, чтобы не причинить боли.

Это