Пара - Эли Хейзелвуд

Она задаёт ещё пару безобидных вопросов, а я продолжаю нести дежурные фразы. На книгу этого хватит, как минимум на семизначный аванс. Когда интервью наконец заканчивается, у сцены меня уже ждёт Коэн. Он выглядит таким же довольным, как всегда. То есть никак.

— Вы её… э-э, альфа? — спрашивает интервьюерша, разглядывая его. Она пахнет страхом. И возбуждением.

— Разумеется, — рычит Коэн ровно в тот момент, когда я фыркаю.

— Скорее, мой нянька.

— А она ходячая головная боль. С радостью достаёт меня, стоит мне откр…

— Пошли, — почти выкрикиваю я, дёргая его за рукав фланелевой рубашки. Он единственный в этом здании без делового костюма. Я бы сказала, он просто не получил уведомление, но зная Коэна, он наверняка отправил его обратно с запиской: Я, блядь, делаю, что хочу и, скорее всего, написанной кровью.

В лифте стоим мы вдвоём и толпа человеческих агентов позади.

— Ты знал? — шепчет он, глядя прямо перед собой.

Сердце тяжелеет. Он говорит о генетике, который утверждал, что гибриды не могут иметь детей. Я не знаю почему, но уверена это правда.

— Нет.

Его челюсть сжимается так, что слышно, как скрипят зубы. В вестибюле к нам подходит застенчивый парковщик.

— Сэр, ваша машина ждёт снаружи.

Бровь Коэна, рассечённая шрамом, приподнимается так, что выражает одно: меня ещё никогда не называли «сэр», и лучше бы этого больше не повторялось.

Я отворачиваюсь, чтобы скрыть улыбку и тут слышу это.

— …наглость — явиться сюда и заставлять агентов Секретной службы защищать её. Будто мы не готовы в любой момент её убрать, — бормочет мужчина в чёрном своему напарнику.

Достаточно тихо, чтобы не быть услышанным. Если бы мы с Коэном были людьми. Но мы не люди. И агент, похоже, не особенно умен, потому что продолжает:

— Это ублюдочное создание и ей подобные просто немыслимы.

Я резко оборачиваюсь, готовая вежливо предложить ему повторить это мне в лицо, но Коэн обвивает рукой мою талию и притягивает к себе, к горячему, напряжённому и крепкому телу. Со стороны это, наверное, выглядит как ласковый, почти игривый жест. Но я знаю, это приказ. Не убивать.

— По крайней мере, не при такой большой публике, — шепчет он у моего уха.

Не отпуская меня, выпрямляется во весь рост.

— Слушай, приятель, — говорит он ровно, спокойно, но с силой, от которой не уклониться.

Вот он - Коэн, вожак, тот, кто ставит других на место одним тоном. Интересно, догадываются ли агенты, что он альфа. Для меня это очевидно. Эти глаза. Этот всепоглощающий запах. И то, как трудно сказать ему «нет».

— Мне тоже не нравятся такие, как она. Думаешь, я хотел, чтобы она сюда приходила? Чёрта с два.

Агент моргает. Я почти слышу, как по его коже пробегает дрожь.

— Женщины? — продолжает Коэн. — Им место на кухне. Только вот я не из таких.

Я не вижу его лица, но улыбка в его голосе заставляет кровь в моих жилах застыть.

— Так что, извинишься перед леди? Или хочешь на практике узнать, что это значит?

От агента пахнет страхом, чистым, едким, с примесью стыда. Он понимает, что наговорил глупостей, но не хочет терять лицо перед коллегами.

— Это угроза? — бросает он хрипло.

— Если ты считаешь нужным спросить, значит, я что-то делаю не так, — отвечает Коэн.

Он отодвигает меня чуть в сторону, но не отпускает. Друг агента, постарше и, очевидно, поумнее, отступает на пять шагов и тянется к кобуре. Как, впрочем, и остальные вестибюльные охранники. Коэн игнорирует их всех.

— У тебя два варианта, говнюк. Либо ты прямо сейчас извиняешься перед леди, либо подождёшь, пока я займусь тобой позже. Выбор за тобой. Но не переживай, я в любом случае не разочарую.

— Я не боюсь твоих тварей. Посмотрим, что будет, если ты их на меня натравишь!

— Эй. Это оскорбительно, — усмехается Коэн. — С чего ты вообще решил, что я не прикончу тебя сам?

В его тоне есть нечто, отчего агент бледнеет. Он вдруг осознаёт: это не шутка.

Глотает с трудом. Мышца на щеке подёргивается.

После долгих, мучительных размышлений он, скрипнув зубами, бросает:

— Простите.

Мои плечи расслабляются.

— Видишь, не так уж сложно, да? — говорит Коэн с ослепительной улыбкой.

Он берёт мужчину за руку, почти дружеским жестом, примиряющим. Жестом, который длится меньше секунды.

— Осторожнее, приятель. Похоже, ты поранился.

Мужчина поднимает руку и в ужасе смотрит, как алая кровь струится по бледной коже, пропитывая рукав костюма. Он, кажется, не понимает, что произошло.

И я тоже. Пока не замечаю на его запястье две длинные, параллельные раны. Глубокие, в форме когтей. Они идут прямо вдоль внутренней вены… и чудом её не задели.

— Если я хоть раз услышу, что ты снова сказал что-то подобное об этой девушке, — тихо произносит Коэн, так, чтобы слышали только мы трое, — я перережу тебе глотку.

Меня прошибает дрожь. Агент тяжело дышит, прижимая израненное запястье к груди.

— Покажи, что ты понял.

Он судорожно кивает.

— Вот и хорошо. Пошли, Серена, — говорит Коэн и обнимает меня за плечи. — Ты должна сделать мне сэндвич.

Я позволяю ему вывести меня наружу, чувствуя себя так, будто иду сквозь воду.

— Коэн?

— М-м?

— Что… сейчас вообще произошло?

— Ты дала интервью, из-за которого у тебя теперь мишень на спине, хотя я тысячу раз просил тебя этого не делать.

— Нет, я имею в виду… — сделать шаг за порог значит упереться лицом в стену криков.

Моё появление, разумеется, собрало такую толпу, что телеканал выставил VIP-ограждения.

— …мерзость…

— …никогда не забудем, что оборотни сделали с нашими…

— …лгунья, ты проклятая лгунья…

— …благословенная силой крови и кровью власти, плоть возродится и примет новые формы…

Последняя фраза мой личный фаворит. Судя по тому, как у Коэна сужаются зрачки до щелочек, его тоже.

Но я вижу и десятки плакатов с надписями: Мы любим тебя, Серена, Ты смелая, Ты всё ещё одна из