Зеркала - А. Л. Вудс

Ничуть не смутившись, она просто нашла другой обходной способ задать тот же вопрос. Иногда ей это сходило с рук, но по большей части я давал обет молчания, который был наравне с обетом буддийского монаха, предпочитая для надежности тяжелые вздохи и нахмуренные брови.

Если я был бы честен, дело не в том, что я не хотел ей говорить. По крайней мере, в мои первоначальные намерения не входило отказываться от ответов, за которые она меня преследовала. Я только что обнаружил, что мне больше нравилось наблюдать, как ее перья топорщились под моей раздраженной апатией, чем давать ей то, чего она хотела. С каждым уклончивым ответом ее стройные плечи напрягались, брови приподнимались, ноздри ее дерзкого носа раздувались, а в глазах вспыхивала тьма, которую я отчаянно хотел увидеть вспыхнувшей пламенем, чтобы мог ощутить ее хаос.

Я хотел от Ракель чего угодно, кроме сдержанного профессионализма. Почему-то это казалось неестественным, исходящим от нее с ее ярко выраженными нестандартными тенденциями.

Она была зажженным фитилем в свече, и наблюдение за тем, как она горела, быстро превратилось в болезненную навязчивую идею. У меня бесцеремонно перехватывало дыхание каждый раз, когда она прикусывала нижнюю губу, и на ее хорошеньком личике появлялось раздраженное выражение, пока она не привела свои черты в порядок, заставив мышцы лица вернуться на место, как кусок пластилина, над которым поработала большими пальцами. Затрудненное, сдавленное дыхание переходило в неглубокие выдохи, ее пальцы снова находили затвор фотоаппарата, освещая каждую комнату по мере нашего продвижения. Мне нравилось, как ее черты лица напрягались от сосредоточенности каждый раз, когда она находила что-то новое, на чем можно сосредоточиться, как в ее голове бурлили мысли. Хотя я не мог их слышать, я чувствовал их по своенравным взглядам, которые она бросала на меня, когда думала, что я не смотрел.

Мне нужно было знать, что скрывалось за ее вышколенными выражениями, ровным тоном интонации, настойчивостью ее вопросов. Я хотел знать, что двигало ею.… какова была ее цель… что заставило ее разгорячиться.

Я просто не ожидал, что все так легко разрешилось бы.

— Я не думаю, что ты воспринимаешь это всерьез, — выплюнула она в мою сторону, кипя от злости на своем месте.

На лице Ракель появилась трещина, когда я предположил, что, возможно, она ревновала, потому что обнаружила угрозу (хотя, если быть честным, в радиусе двух штатов не было угрозы, которая могла бы противостоять таким, как она). Ей не очень понравилось это предположение, предположение, вызвавшее появление кровоточащей пропасти на спокойном в остальном лице. Провоцировать ее было самым забавным занятием, которое у меня было за последние годы, но у меня были на то свои причины: мне было любопытно узнать, было ли это влечение, сгущавшее воздух в комнате, односторонним или нет, и как бы она ни пыталась действовать иначе, я практически чувствовал запах ее возбуждения с другой стороны стола. Это был пьянящий аромат, от которого мне почти хотелось опьянеть.

— Я отношусь к этому серьезно, Хемингуэй, — спокойно ответил я, на моем лице отразилось мальчишеское обаяние и вся остальная привлекательность, которую я использовал, чтобы добиться расположения бесчисленного количества женщин до нее.

Прозвище было не очень продуманным, но, тем не менее, показалось подходящим. Я не верил, что Ракель ходила в школу, чтобы стать журналисткой; я не думал, что кто-то из писателей действительно хотел этого. Точно так же, как я не пошел в кулинарную школу с намерением унаследовать бизнес моего отца до того, как у меня появился шанс по-настоящему поработать с ножами. Я шел по совершенно иному пути до того, как разразилась трагедия, и безвременная утрата моей семьи наделила меня дальновидностью, позволяющей видеть, когда другим людям также приходилось отказываться от своих первоначальных амбиций ради реалий и границ реальной жизни. Она мечтала о чем-то гораздо большем, превосходящем ее саму, о чем-то таком, что соответствовало бы влиянию настоящего Хемингуэя.

— Прекрати называть меня так, — она бросила на меня хмурый взгляд.

— Почему?

— Потому что это не мое гребаное имя, — ее фасад раскололся, как Моисей и чертово Красное море, ее грудь вздымалась с каждым вдохом, который она делала.

Я ухмыльнулся, радуясь, что ее личность проступала сквозь маску притворства.

— У тебя злой характер, — моя интонация подражала ее, интонация повышалась.

Она не пропустила издевку мимо ушей.

— Пошел ты.

Я вытянул шею, почувствовав напряженный жар ее глаз, следящих за мной, как львица, готовая наброситься на свою добычу. И я был готов к тому, что на меня стали бы охотиться. Я был готов отправиться на войну.

— Я думаю, тебе бы это понравилось, — пробормотал я, мой голос был едва различим из-за гудения ожившей системы кондиционирования в доме.

Ее глаза выпучились, брови коснулись линии роста волос, линия подбородка стала твердой, как кусок гребаной стали.

— Не обманывай себя.

— Я никогда не обманываюсь, когда дело доходит до удовлетворения потребностей женщины.

Я ожидал, что она убежала бы, но вместо этого она наклонилась вперед, упершись локтями в край стола, в ее глазах цвета корицы бушевала такая буря любопытства, что я практически задыхался.

— Я не думаю, что ты знал бы, что со мной делать, если бы я пришла с гребаной инструкцией по эксплуатации, — выражение ее лица противоречило силе ее заявления, и на этот раз я заглотил наживку.

— Что ж, к счастью для нас обоих, — моя рука взметнулась вверх как раз в тот момент, когда она попыталась убрать руку, подушечкой большого пальца я провел по гладкому участку кожи, отчего ее кожа покрылась мурашками. — Я быстро учусь. У меня терпение святого и доблесть бога.

Веки Ракель опустились, и она издала негромкий придушенный звук, как будто непрошеная мысль проникла в ее чувства и захватила ее на выдохе. Когда ее веки распахнулись, опьянение почти исчезло из ее глаз, оставив после себя тропу войны, полную ярости.

Она вырвала руку, и моя ладонь с неподготовленным стуком упала на стол.

— Две вещи, — прорычала она, собирая свои вещи и запихивая их обратно в сумку. — По моему опыту, парни, которым приходится говорить о большой игре так, будто они знают, что делают, как правило, не имеют ни малейшего представления о женской анатомии.

Ее пальцы боролись с застежкой сумки для фотоаппарата, и чем сильнее она тянула, тем сильнее застегивалась застежка.

— А второе? —