Меч и корона - Анна О’Брайен

Нас тепло встретили нас в городе Пуатье, пока мы ехали к моему любимому жилищу — башне Мобержон, построенной некогда для бабушки Филиппы! Ни малейшего намека на мятежные настроения, которые рисовались разыгравшейся фантазии аббата. Улицы гремели радостными кликами, так что даже Людовик принужден был улыбнуться и помахать рукой в ответ на столь горячие приветствия. А толпа возликовала еще сильнее, побуждаемая к тому щедростью аббата Сюжера. Людовик не замечал, но я-то отлично видела, как жадно расхватывают простолюдины те монеты, что раздают им с телег нашего обоза — там стояли объемистые сундуки со всяким добром. Людовик принимал все приветствия как должное. Собственно, почему бы и нет? Лицо его сияло от счастья, он, облаченный в кольчугу, восседал на боевом скакуне, специально подобранном для торжественного въезда в город — поистине великолепный принц, от одного взгляда на которого горожане приходят в восторг.

Во мне шевельнулась надежда. Хоть сегодня ночью мой брак наконец свершится.

Мои придворные дамы искупали и раздели меня, уложили в опочивальне на мягкое ложе с пологом. С волнением предвкушая грядущее, я ждала. Тихий стук в дверь. Она отворилась, и на пороге наконец-то возник Людовик, почти в одиночестве — его сопровождал только аббат Сюжер. Стало быть, не будет бурной церемонии восхождения на ложе, с грубыми шуточками и смелыми намеками — впрочем, об этом я не жалела[21]. Вот только мне показалось, что аббат специально охранял Людовика, дабы тот не сбежал. На лице принца было выражение непокорности.

— Час пробил, мой господин, — тихонько проговорил аббат. — Это ваш долг перед дамой. Брак необходимо закрепить.

— Разумеется.

Людовик, укутанный в парчовую накидку, отделанную мехом, стоял, уперев руки в бока. Физиономия мрачная, как у подростка, которого уличили в каком-то проступке.

— Быть может, вы возляжете на ложе своей молодой жены, мой господин? Ну же, мой господин!

По смыслу это была просьба, однако взгляд у Сюжера был скорее повелительным, неумолимым.

Сбросив накидку на пол, Людовик осторожно двинулся к ложу. Его вид произвел на меня впечатление. Он был обнажен, как я и ожидала, и можно было залюбоваться его широкими плечами и стройными бедрами. Монастырская жизнь пошла ему на пользу: поджарый, с гладкой кожей, отлично сложенный… но явно не возбужденный.

Ну, это дело поправимое. Нянюшка, оставшаяся в Бордо, вполне откровенно объясняла, что от меня требуется. Воспитывалась я так, что мысли о плотском меня вовсе не смущали.

Аббат снова сделал нетерпеливый жест, и Людовик скользнул под простыни, откинулся на подушку рядом со мной и скрестил руки на груди. Изо всех сил стараясь не соприкоснуться со мной, оставив между нами холодное пространство с головы до пят, он громко вздохнул. Говорил ли этот вздох о его покорности неизбежному? Или о его отвращении? Кажется, он почувствовал внезапную дрожь моего тела, потому что повернул голову и посмотрел на меня. Снова вздохнул — уже легче, скорее, просто сдержанно выдохнул воздух, — и я увидела, как напряжение покидает его. Он ласково, ободряюще улыбнулся мне. Да нет, в конце концов, тревожиться мне не о чем.

— Мой господин, — не теряя времени, произнес аббат, — моя госпожа! Да благословит Бог ваш союз. Плодитесь и размножайтесь. И пусть нынче ночью из ваших чресл, мой господин, произойдет наследник французского престола.

Из своих просторных одеяний он извлек сосуд со святой водой и брызнул на нас, окропил ложе, символически подчеркивая присутствие Божие. Потом коротко кивнул Людовику с таким видом, словно собирался остаться и удостовериться в том, что дело благополучно сделано. Что ж, мы были не рядовыми супругами, которые вольны поступать, как им самим хочется: наш брак должен быть подтвержден в глазах закона.

Но моему мужу такая перспектива пришлась не по вкусу. Он запротестовал:

— Мы прекрасно обойдемся и без вашего присутствия, сударь.