Обыкновенная пара - Изабель Миньер

Я думаю, что я человек-вещь, и улыбаюсь при мысли об этом.

Я думаю, что из солидарности я должен предупредить моего возможного заместителя: внимание — опасность.

Я думаю, что…

Меня охватывает дрожь, я холодею… Марион. А что при этом будет с Марион?

Все мужчины мира могут спать с Беатрис, если им хочется. Но если Марион станут навязывать другого отца, отца-заместителя, я скажу «нет»! Нет!.. Ну вот я и вспомнил об Эме и о его уроке.

Шаги, громкие голоса…

Я поднимаю голову. Я встаю и начинаю накрывать на стол.

— Папа!

Я притворяюсь, будто мне помешали, оторвали от дела: «Погоди, детка, только тарелки поставлю», — потом беру ее на руки — и вот она уже под потолком. Марион обожает такие полеты.

— Пап, пап, еще!

Достать до потолка, какой кайф!

— Последний раз, хорошо?

Я ставлю дочку на пол, и она начинает рассказывать… Она с кем-то поссорилась в садике, нет, на самом деле не она поссорилась, поссорилась ее подружка, и ее в это впутали, а остальные ничего не поняли и сказали, будто она первая начала… это очень сложно. Я с трудом слежу за рассказом Марион, плохо понимая, что такое с ней случилось. Собрался уже попросить, чтобы начала сначала, но тут…

— Бенжамен, мы с Мартеном совсем заработались, и я ничего не успела сготовить. Сходишь за пиццей? Ну пожалуйста!

— Мне… что-то не очень мне хочется пиццы… Давай сделаю омлет?

— Я не люблю омлет, в детстве переела.

— Тогда спагетти…

Она вздыхает:

— Бенжамен, ты нарочно, что ли?

Качаю головой.

— Бен, ну ладно, ну пожалуйста, сходи за пиццей, пицца все-таки оригинальнее, чем миска макарон!

Я не совсем в этом уверен.

— Беатрис, тебе что, вот прямо так уж обязательно нужна именно пицца?

Она улыбается, как учительница улыбается двоечнику, вообще-то симпатичному, но малость туповатому, этакая снисходительная улыбка.

— Да! Пицца — это так мило, и это лучшее блюдо для семьи: одно для всех и легко делится. Давай, иди!

— Знаешь, раз ты хочешь пиццу, то сходи за ней сама…

— Что?!

Оскорбление величества.

— Ничего. Просто говорю: ты тоже можешь за ней сходить, ты знаешь, где ее продают.

— Бенжамен, что на тебя нашло, почему ты разговариваешь со мной таким тоном?

— Ничего. Ничего не нашло. Но если ты хочешь пиццу, то и сходи за ней сама.

— Бенжамен, ты не оправдываешь моих ожиданий! Хочешь, чтобы тебе все на блюдечке подносили! Надо идти в ногу со временем, дорогой, с глупостями пора завязывать! Забудь, как жили твои родители! Забудь! С этим покончено!

Вот уже и кричит.

Марион идет прятаться в свою комнату: после скандала в детском саду скандал дома… какой из двух моей девочке кажется более серьезным?

— Бенжамен, с рабством женщин покончено!

— Знаю…

— И что? Сожалеешь об этом? Тебе бы это понравилось? Хочешь, чтобы я была у тебя прислугой? Чтобы ты мне приказывал?

— Нет, Беатрис, мне этого не надо. Не всякий мужчина обязательно должен быть мачо.

— Наслушалась я таких речей! Наизусть их знаю! «Я за равенство полов, но…» Вечное «но»! «Мы с тобой равноправны, но…»

— Не кричи, пожалуйста…

— Я не кричу!

— Кричишь…

— Ах, как у тебя все просто! Если я высказываю свое мнение, значит, кричу! Опять увиливаешь от ответа, Бенжамен, это для тебя характерно! Всегда говоришь, что я кричу, только чтобы не слушать! Но… Что ты делаешь? Куда ты?

— Увиливаю.

Я распахиваю дверь комнаты.

— Бенжамен, вернись!

— Нет. Вернусь, когда ты успокоишься.

— Не разговаривай со мной так… Тебе не понять, как это на меня действует… Это…

Ее голос дрожит, речь все невнятней.

Я останавливаюсь на пороге.

Жду…

И что я слышу…

Всхлипывания, такие трогательные всхлипывания… Я проклинаю Эме и его выдумки: это он виноват в том, что жена расплакалась, это он меня подставил. Она слабая, она чувствительная… И все потому, что я не сбегал за пиццей. Черт-те что!

Подхожу к ней.

Она плачет тихо, как ребенок. И я причина ее горя.

— Ты ошибаешься насчет меня, Бенжамен, ты думаешь, что я сильная, бесчувственная, а я… Я очень нервная. Когда ты так со мной разговариваешь, это все равно как если бы ударил, мне больно, это меня убивает…

Она смотрит на меня потерянным взглядом. Взглядом зовет на помощь.

Я вытираю ее слезы, говорю, что с этим покончено, что мы не будем ссориться из-за пустяков и что Марион, слушая нас, очень расстраивается…

Она робко кивает:

— Да… Нам обоим надо сделать над собой усилие… Осознать, что мы не можем слишком много друг от друга требовать… Постараться не обижать друг друга… Вот видишь, этого как раз и не понял Орельен…

Орельен? Опять Орельен? Может, ему поселиться в этом доме, раз тут только о нем и говорят?

— Бенжамен, я пойду успокою Марион, ты же знаешь, она расстраивается, когда ты так со мной разговариваешь. Она не понимает, как это: у нее такой добрый папа — и вдруг он заставляет плакать ее маму. Для ребенка это потрясение. Разумеется, она отождествляет себя со своей мамой… Я успокою ее, а ты пока сходи за пиццей, нельзя надолго откладывать ужин, девочке рано вставать… завтра в садик…

Она берется за ручку двери детской и слабо мне улыбается — как выздоравливающая. Она мне улыбается — терпимая, чуткая, нежная.

— Ссориться из-за пиццы… Ты уморителен, Бенжамен…

Я выхожу из дому.

Я бреду куда глаза глядят.

Так подростком, возвращаясь домой, я воображал, что иду в другое место. В другое…

Словно мне до смерти хочется сбежать…