Люблю твои воспоминания - Сесилия Ахерн

Чем ближе такси подъезжает к моему дому в Фисборо, тем сильнее затягивается узел у меня в животе.

— Занятно, что тот мужчина тоже попросил таксиста дождаться его, правда, Грейси?

— Джойс. Да, занятно, — отвечаю я, нервно покачивая ногой.

— Люди теперь так делают, когда стригутся?

— Как делают, папа?

— Оставляют такси дожидаться их.

— Я не знаю.

Он пересаживается на край сиденья и наклоняется ближе к водителю:

— Я говорю, Джек, люди, что, так: теперь делают, когда идут к цирюльнику?

— Как так?

— Они просят таксистов дожидаться их на улице?

— Меня никогда раньше не просили, — вежливо объясняет водитель.

Папа удовлетворенно откидывается на сиденье:

— Так я и думал, Грейси.

— Меня зовут Джойс, — огрызаюсь я.

— Джойс. Это совпадение. А ты знаешь, что говорят о совпадениях?

— Ага.

Мы доезжаем до моей улицы, и желудок у меня переворачивается.

— Что совпадений не существует, — заканчивает папа, хотя я уже сказала «да». — Конечно нет, — говорит он самому себе. — Не существует. Вон идет Патрик, — машет он. — Надеюсь, он не будет махать в ответ. — Папа смотрит на своего друга из клуба по понедельникам, который опирается обеими руками на ходунки. — И Дэвид со своей собакой. — Он снова машет, хотя Дэвид останавливается, чтобы дать собаке покакать, и смотрит в другую сторону.

У меня складывается ощущение, что в такси папа чувствует себя довольно важной персоной. Он редко на нем ездит, так как это слишком дорого, а во все места, куда ему нужно, он может добраться пешком или немного проехать на автобусе.

— Дом, милый дом, — объявляет он. — Сколько я тебе должен, Джек? — Он снова наклоняется вперед. Достает из кармана две банкноты по пять евро.

— Боюсь, должен вас огорчить… двадцать евро, пожалуйста.

— Сколько? — Папа в ужасе поднимает глаза.

— Папа, я заплачу, убери свои деньги. — Я даю водителю двадцать пять евро и говорю, чтобы он оставил сдачу себе.

Папа смотрит на меня так, как будто я только что взяла у него кружку пива и вылила его в канаву.

Мы с Конором живем в Фисборо в таунхаусе из красного кирпича с тех самых пор, как поженились десять лет назад.

Эти дома были построены в сороковые, и мы годами вкладывали деньги в модернизацию своего жилища. Наконец дом стал таким, каким мы хотели, то есть он был таким до этой недели. Черная изгородь окружает маленький палисадник перед домом — царство розовых кустов, посаженных моей матерью. Папа живет в двух улицах от нас, точно в таком же доме, я в нем выросла, и, хотя мы никогда не перестаем расти, когда я оказываюсь там, то снова возвращаюсь в свою молодость.

Входная дверь моего дома открывается в тот момент, когда такси отъезжает. Фрэн, папина соседка, улыбается мне, стоя на пороге. Она странно смотрит на нас, избегая встречаться со мной взглядом. Мне придется к этому привыкнуть.

— Ой, твои волосы! — восклицает она, но спохватывается. — Прости, дорогая, я собиралась уйти до вашего приезда.

— Она широко распахивает дверь и вывозит за собой клетчатую сумку на колесах. На ее правой руке резиновая перчатка.

Папа заметно нервничает и отводит глаза.

— Фрэн, что ты здесь делала? Как ты вообще попала в мой дом? — Я пытаюсь быть предельно вежливой, но вид человека, находящегося в доме без моего разрешения, одновременно раздражает меня и приводит в ярость.

Она краснеет и смотрит на папу. Папа смотрит на ее руку и покашливает. Она опускает глаза, нервно хихикает и стаскивает с руки перчатку.

— А твой папа дал мне ключ. Я подумала, что… в общем, я положила для тебя в прихожей симпатичный коврик.

Надеюсь, тебе он понравится.

Я смотрю на нее в полном замешательстве.

— Не важно, я уже ухожу. — Фрэн подходит ко мне, берет за руку и сильно сжимает ее, все еще не в силах взглянуть на меня. — Держись, дорогая. — Она идет вниз по дороге, волоча за собой сумку на колесах, чулки закрутились вокруг ее толстых лодыжек.

— Папа! — Я сердито смотрю на него. — Что это, черт возьми, такое? — Я врываюсь в дом и вижу отвратительный пыльный ковер, лежащий на моем бежевом ковровом покрытии. — Почему ты даешь совершенно незнакомой тетке ключи от моего дома, чтобы она могла войти и оставить здесь ковер? Я не нуждаюсь ни в чьей благотворительности!

Он снимает кепку и мнет ее в руках:

— Дорогая, она не чужой человек. Она знает тебя с того дня, когда тебя привезли домой из роддома…

Это не та история, которую стоит сейчас рассказывать, и папа осекается.

— Мне все равно! — шиплю я. — Это мой дом, не твой! Ты не вправе так поступать. Мне противен этот дерьмовый ковер! — Я поднимаю один конец грязной уродины, вытаскиваю ее на улицу и захлопываю дверь. Вне себя от злости я поворачиваюсь к папе, чтобы снова на него накричать. Лицо у него побледнело, плечи вздрагивают, он, не отрываясь, смотрит на пол. Мои глаза следуют за его взглядом.