Реквием - Ульяна Соболева

А еще я твердо решил, что буду рядом со своей дочерью. Понимал, что сделать это не так просто. Врываться в чью-то жизнь спустя столько лет, перевернуть ее с ног на голову только потому, что кто-то в очередной раз принял решение вместо тебя. С распростертыми объятиями меня там никто не ждет, но поздно искать виноватых, я имею право, я ее отец. Поэтому я скоро встречусь с Леной и долго бегать она от меня не сможет. Не позволю. Сейчас мне плевать на ее зону комфорта, она принимала участие в этом фарсе и молчала. Мать ее. Все эти годы она молчала. Поэтому она мне задолжала как минимум разговор, а максимум — тринадцать лет общения с родной дочерью. А я привык заставлять людей возвращать долги и сам никогда не был должником.

Приехав в отель, поднялся в номер и, заказав по телефону ужин, встал у окна, сжимая пальцами сотовый. Покрутил его в руках и собрался нажать на кнопку вызова, чтобы наконец-то поговорить с Леной, но в этот момент услышал шум за спиной — кто-то бесцеремонно распахнул дверь. Мне не нужно было оборачиваться, чтобы понять, кто.

— Играем в молчанку, Андрей? Вспомним детство? Мальчик обиделся и закрылся в своей комнате?

Было заметно, что отец в бешенстве. Глаза горят, хотя движения спокойные, а речь неторопливая. Только я давно научился распознавать все его маски. Повернувшись к нему лицом, медленно, размеренно, спокойно ответил:

— Игры — это по твоей части, Ворон, — намеренно акцентируя последнее слово, не желая называть его отцом. — И я не собираюсь в них больше играть. Все по-честному — я просто не захотел тебя видеть.

— Даже так. Браво. Мы повзрослели и научились показывать характер. Ну, ты бы хоть сказал, что тебя так разобидело, сынок?

Пытается выбить почву из-под ног, намеренно разговаривая как с ребенком. Только мы это уже давно проходили.

— А ты на старости лет решил поиграть в папочку? Кукловоду стало скучно без любимой марионетки?

Он на несколько секунд задержал на мне взгляд, выдерживая паузу. Он любил эти спектакли с давлением на собеседника. Когда-то давно это работало, но не сейчас.

— Мне не до игр. Я тебя не просто так позвал. Царя убили и мне не до твоих истерик и капризов. Давай говори, что там у тебя наболело, я пожалею обиженного мальчика и приступим.

Его тон изменился, в голосе прозвучала жесткость, разбавленная нотками раздражения. В этот раз поставить меня на месте оказалось не так просто, как раньше, и я чувствовал, что это начинает выводить его из себя.

— Савелию Воронову потребовалась чья-то помощь? Перестал справляться с ролью великого и ужасного? Или привык иметь дело только с теми, кто не может дать отпор — например, женщинами и детьми? Давай к делу — что тебе от меня нужно?

Он шагнул к столу, облокотился на столешницу, и, чуть прищурившись, отчетливо сказал:

— Я не просил тебя о помощи. Я сказал, что НАШЕ общее дело требует твоего присутствия здесь. А насчет женщин и детей, ты словами не бросайся — их потом тяжело поймать и поотстреливать, не то, что людей. Ты предъявляй, что у тебя есть. Сопляк еще, брать меня на "слабо". Выскажись — и перейдем к делу.

— То, с кем у меня будут общие дела, я решу сам. А людишки твои, я смотрю, вообще страх потеряли. Я думал, не по понятиям Ворона сливать. Авторитет нынче не в почете, да, Ворон? Времена поменялись? — с этими словами я швырнул на стол стопку фотографий.

Отец бросил на них мимолетный взгляд. Выражение лица сменилось. Но всего лишь на несколько мгновений. Он понимал, что я прав. Поднял одну из фотографий и продолжил:

— И что? Это причина истерики? Какая-то провинциальная дура, которая залетела от тебя? Насчет авторитета — я позже разберусь с этим умельцем, не твоя забота, а ты фотки собери в конвертик и успокойся. Девка ни в чем не нуждалась. Все получила: и бабки, и работу крутую, и дочь ее в шоколаде. Так что ты спасибо скажи, что я тебя от шлюшки избавил. Она легко тебя променяла на все эти блага. Продалась, сынок. Я доходчиво объясняю? Продалась… — он собрал все фото в конверт, его руки слегка дрожали, нервничал, хоть и тщательно пытался это скрыть.

Я не выдержал и подошел к нему ближе. Все слова, которые просились сейчас наружу, мне хотелось выплюнуть ему в лицо. Я, опершись одной рукой о стену, вплотную приблизился к его лицу:

— Шлюхой будешь называть итальянскую подстилку, внучку своего дружка. Или ты думаешь, я не понял всех ваших раскладов. Сваты гребаные. Так вот, обо всех сделках с итальянцами можешь забыть. Процесс запущен — задний ход я не дам. Мне плевать на все договоренности и то, во что это мне выльется. С той крысой, которая затесалась в твоих рядах, скоро все твои деньги будут идти в обход. И ты знаешь, что не сможешь с этим ничего сделать… — отступил назад и схватил конверт, который отец держал в руках. Он зажал его в пальцах и мне пришлось сильно дернуть, чтоб отнять. — И запомни, я никогда не стану таким, как ты. Кобелем, который шастает по миру и плодит никому не нужных детдомовцев. Ты думал, я тебе в ноги упаду? За то, что сынка вспомнил? Что, Ворон, некому воды подать? Страшно стало, что смерть в затылок дышит? Так вот — мне не нужны ни такой отец, ни такой бизнес.

Я увидел, как он замер и импульсивно дернул узел галстука.

— Хорошо, сопляк, хорошо. Это мы тоже уже проходили. Только уроки ты всегда плохо усваивал. Мозги у тебя явно не мои. Генетика. С ней не поспоришь. Не нужен, значит, не нужен. Как-нибудь проживу. Лишь бы ты прожил. Только запомни, я за тобой дерьмо больше подтирать не стану. Палец о палец не ударю. Захлебывайся. Я хочу на это посмотреть.