Шипы в сердце. Том второй - Айя Субботина

— Надеюсь, ты меня услышала.

Больше мне с ней разговаривать не о чем.

Номер — в блок и удаляю.

«Компрометирующие» фотографии Барби — тоже.

Нахожу нашу с ней переписку, и пальцы сами выстукивают (с опозданием, но все же) ответ на ее сообщение.

Глава тридцать седьмая: Барби

Утро выдается серым, тягучим и на ощупь напоминает старую, свалявшуюся вату. Небо над поселком висит так низко, что кажется, еще немного — и лопнет, рассыпаясь мелкой, противной моросью.

Идеальная погода для моего внутреннего состояния, просто в унисон. Я слоняюсь по дому как неприкаянная тень. Пью кофе, который кажется безвкусным, механически перекладываю вещи с места на место и с ужасом поглядываю на телефон.

Там висит сообщение от Вадима, одно единственное.

Мне страшно его читать, я почти уверена, что там не шутка и не очередной вопрос о том, что мне привезти. Там приказ покинуть его дом, потому что Сафина, конечно же, ему настучала — иначе зачем было так показательно снимать нас с Бережным? А Вадим мне не поверит, чтобы я не говорила. Я — Таранова, я однажды уже генерировала ложь со скоростью света, глядя ему в глаза, я однажды уже предала его. А если покопаться — то еще н сказала про ребенка, мотала нервы и изображала искусительницу других мужиков, пока он выбирал мне обручальное кольцо. Кто бы после такого бэкграунда мне поверил?

Мне страшно до чертиков.

Наверное вот так и ощущается смертельный приговор.

Вадим должен приехать вечером — по крайней мере, такие планы он озвучивал до того, как Сафина свалилась мне на голову. Сейчас это «вечером» кажется чем-то недостижимым, как горизонт. Между мной и этим моментом — целая вечность, наполненная липким, холодным ожиданием.

В мою бесконечно сумасшедшую голову лезут картинки возможных финалов нашей трагедии. Он снова сделает вид, что ничего не знает и будет ждать, что я признаюсь первой? Или попросит собирать чемоданы? Или посмотрит своим фирменным холодным взглядом и попросит исчезнуть из его жизни?

Марк, чувствуя мое настроение, с самого утра капризничает, хнычет, трет кулачками глаза и отказывается слезать с рук. Я ношу его по гостиной, прижимая к груди теплое, родное тельце, и шепчу какую-то ерунду, пытаясь успокоить нас обоих.

— Все будет хорошо, Морковка. Папа приедет, привезет тебе новую игрушку, а маме… маме, может быть, просто не оторвет голову.

Зевс бродит за нами следом, тяжело вздыхая и цокая когтями по паркету. Ему тоже тревожно, животные чувствуют такие вещи лучше людей.

К одиннадцати часам стены дома начинают давить. Ощущается это так, что если останусь здесь еще на час, то просто взорвусь. Мне нужен воздух. Нужно движение. Нужно сбежать от этой звенящей тишины и от собственных мыслей.

Я решительно укладываю Марка в коляску — на этот раз он даже не сопротивляется, видимо, тоже надеясь на смену обстановки.

— Мы идем гулять, — объявляю я в пустоту коридора.

Натягиваю джинсы, тонкий свитер, потому что погода в последние дни не балует теплом. Смотрю в окно — там собираются тучи, тяжелые, свинцовые. Дождя пока нет, но воздух пахнет влагой и озоном. В прихожей мой взгляд падает на зонт. Огромный, черный зонт-трость с изогнутой деревянной ручкой. Зонт Вадима, тяжелый и солидный. Сжимаю ручку ладонью, на секунду чувствуя прилив покоя, как будто беру с собой частичку его защиты.

Я уже готова выходить, когда слышу шаги на лестнице. Стася спускается медленно и лениво, всем своим видом демонстрируя вселенскую скуку. На ней растянутая футболка с каким-то анимешным принтом и домашние штаны. В руках — неизменный телефон. Она бросает на меня быстрый, колючий взгляд из-под челки, но ничего не говорит. Заворачивает в сторону кухни.

Первые недели в доме я всегда предлагала ей пойти погулять вместе — не чтобы подлизаться, а потому что это казалось правильным. Она всегда отказывалась, в основном пренебрежительно игноря мои слова, и в итоге я перестала даже пытаться. Но сегодня почему-то не хочется оставлять ее одну в этом огромном доме. Может, потому что мне самой одиноко. А может, потому что я вижу, как она тоскует по отцу, хоть и старается это скрыть, и в этой грусти по Авдееву мы с ней похожи.

— Эй, — окликаю ее.

Стася замирает с пакетом сока в руке.

— Что? — Оборачивается, глядя на меня привычно раздраженным взглядом.

— Мы идем гулять. С Марком и Зевсом. — Я стараюсь говорить небрежно, чтобы это не прозвучало как заискивание. — Дома тухло. Пойдешь с нами?

— Делать мне больше нечего. — Она фыркает, закатывая глаза.

— Ну, как хочешь, — пожимаю плечами, берясь за ручку двери. — Просто Зевс, кажется, хотел побегать. А я с коляской не смогу кидать ему пулер так далеко, как ты. Он расстроится.

Это запрещенный прием. Манипуляция чистой воды. Но я знаю ее слабое место. Стася переводит взгляд на собаку. Зевс, услышав свое имя, тут же оживляется, начинает вилять хвостом-обрубком и издавать просительные хрюкающие звуки, глядя на свою маленькую хозяйку. В глазах Станиславы мелькает борьба. Гордость против любви к этому слюнявому пирожку.

— На улице дождь скоро будет, — бурчит она, но я вижу, что лед тронулся.

— У меня есть зонт. Большой. — Поднимаю трость Вадима. — Папин. Под ним поместится даже твое эго.

Уголок ее губ дергается — пытается сдержать улыбку, но та все равно проскальзывает.

— Ладно, — говорит с деланным одолжением. — Только ненадолго. И я иду ради своего пса, а не чтобы с тобой разговаривать.

— Договорились. Ради пса. — Я скрываю улыбку, отворачиваясь к зеркалу. — Одевайся теплее, там ветер.

Через десять минут мы выходим. Странная компания: я с коляской и огромным мужским зонтом, нахохлившаяся Стася в яркой теплой пижаме — да, это пижама — пищащий от восторга, как будто гуляет впервые, Марик, и Зевс, который сходит с ума от радости, натягивая поводок и пытаясь обнюхать каждый куст в радиусе километра.

Мы идем по аллеям поселка. Здесь тихо и безлюдно. Высокие заборы скрывают жизнь богатых и знаменитых, сосны шумят верхушками, раскачиваясь на ветру. Стася идет чуть поодаль, демонстративно уткнувшись в телефон. Но я вижу, как она то и дело косится на Зевса, проверяя, все ли с ним в порядке.

— Отдай поводок, — вдруг говорит она, подходя ближе. — Ты его неправильно держишь.

— Держи, эксперт, — безропотно передаю ей рулетку.

Как только поводок оказывается у нее в руках, Стася преображается: спина выпрямляется, шаг становится увереннее. Она тут же начинает командовать: «Рядом!», «Не тяни!», «Фу, брось эту гадость!».