Голос извне - Саяна Кошкина

— Вы не понимаете! Мне нужна обратная связь! Чтобы знать, что то, что я делаю, кому-то нужно!

— И для этого — целая сеть… — кивал Сар, и в его кивке читалось: «неоправданно сложно и дорого».

— Я до сих пор не могу понять, зачем ты выкладываешь столько личного, — бубнил Гросс, отводя глаза. — Мне даже в академии перепадают… взгляды. Завистливые. Это хвастовство, Юля!

— Сначала завидуют, а потом начинают хотеть того же! Это цепная реакция!

— Зависть ведет к ненависти и агрессии, Ю, — тихо, но твердо вступал Саратеш. Он тоже был на стороне Ильхома. — Мы это проходили.

— Мне нужна эта сеть, — стояла я на своем, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный комок. — Помогите мне, пожалуйста. У нас же есть кредиты после суда с Боргесом!

— Юля! — стонал Ильхом, проводя рукой по лицу. Но в его глазах, усталых и любящих, я уже читала поражение. Он не устоит. — Ты же и так с утра до ночи…

— Ладно, — тяжело вздохнул Саратеш, ставя бокал на столик. — Я свяжусь с владельцем «Единения». От своего лица отправлю предложение. Договорюсь о встрече.

— Я тоже пойду! — выпалила я, распрямляя плечи.

— Нет! — рявкнули они в унисон, и в их голосе впервые за долгое время прозвучал не дискуссионный, а командный, оберегающий тон. Они боялись за меня. Это было ясно как день. Но я тоже боялась. Боялась задохнуться…

Ильхом был прав насчет занятости. К обеду от бесконечных анкет начинало кружить голову. Имена, лица, сухие списки достижений и генетических показателей сливались в серую, безликую массу. Я отбирала одну анкету из двух сотен не потому, что видела в кандидате что-то, а потому, что становилось стыдно отказывать всем подряд. Это был конвейер, а я — бракёр, у которого нет четких критериев, кроме смутного «нравится/не нравится» и шепота интуиции, который тонул в гуле усталости.

Единственной отдушиной был отбор фотографий для постов. Я публиковала их ежедневно. Ласковый снимок с Ильхомом, где он, смеясь, пытался убрать мою прядь волос. Горячий, постановочный, но оттого не менее искренний кадр с Саром у камина, где наши взгляды говорили больше любых слов. Просто луч солнца, пробивающийся сквозь штору и рисующий на полу теплый прямоугольник. Подписи были моими криками в тишину: о любви как выборе, о заботе как диалоге, об искренности как воздухе. Я пыталась быть маяком. Никому не нужным и одиноким.

По вечерам, когда мужья были рядом, а в доме стоял мирный гул их тихих разговоров или звуков голопроектора. А я рисовала. Не схемы в комме. Настоящие, бумажные скетчи будущей сети. Я не изобретала велосипед — я нагло копировала земные платформы, но каждая линия, каждый значок были наполнены такой тоской по дому, по нормальности, что сердце сжималось. Это был бизнес-план, пропитанный воспоминаниями.

Дважды в неделю я ездила в лабораторию к Эрику. Поразило появление там доктора Хэладара, главного медика с Елимаса. На мой осторожный вопрос, как женатый кхарец смог так легко перебраться, он пожал плечами: «Я муж лишь номинально. Супруга отпустила без сожаления. В обмен на будущие кредиты за участие в исследовании такой… уникальной особы, как вы». Его голос был ровным, профессиональным. И от этого было еще больнее. Противно! Кхарец был куплен, как вещь и использовался как источник кредитов.

В один из дней, когда меня сопровождал Саратеш, я снова завела речь о «микрофоне». Эрик загорелся, его глаза засверкали азартом ученого. Саратеш лишь закатил глаза, но в уголке его рта дрогнула едва заметная улыбка. Я знала — муж уже начал расчеты. Моя идея упала не на камень, а в плодородную, хотя и скептическую, почву.

А мое энергополе… Оно по-прежнему било рекорды. Концентрированное, объемное, яркое. Эрик с доктором Хэладаром списали это на расовую особенность и с упорством маньяков пытались понять механизм подзарядки. Я покраснела до корней волос, когда они однажды, сверяя данные, спросили, что именно я делала в ночь на такое-то число, когда график взлетел до небес.

Что я делала? Я теряла рассудок от удовольствия в объятиях своих мужей. Оказалось, что наш секс — это не просто близость. Это мощнейший энергообмен. Мое поле расцветало после наших ночей, а эмоциональный фон становился таким ярким и стабильным, что датчики сходили с ума.

Но эти же датчики бешено колыхались, когда в дом прилетал очередной робот-курьер со «знаком внимания». Драгоценные камни, инопланетные шелка, диковинные фрукты, изысканные безделушки… Все обезличенное. Просто дань ритуалу. Как галочка, что первый подарок доставлен.

— А что ты хотела? — спрашивал Саратеш, наблюдая, как я с раздражением отодвигаю коробку с очередным бриллиантовым гарнитуром. — У тех кандидатов, кого ты отобрала, нет доступа сюда. Они ухаживают, как умеют. Как принято.

У моих мужей, кстати, с этим тоже было не гладко. Ильхом как-то принес с работы огромный, невероятно красивый флорариум с светящимися цветами. Просто вручил его мне в прихожей, пробормотав что-то невнятное под нос и быстро ушел «проверить флай». Саратеш дарил украшения — просто застегивал браслет на моем запястье, как инженер фиксирует деталь. Их забота была искренней, но упакованной в неуклюжие, стандартные фантики кхарских традиций.

— Не знаю, чего я хочу, — вздыхала в ответ. — У нас не так…

— Сладкая, но ты не на Земле, — напоминал Сар мягко. — Кстати, а как у вас принято?

И я давала мужьям целые лекции: о свиданиях, о неловких признаниях, о смешных и глупых, но таких человечных способах выразить чувства. Ильхом хмыкал, не понимая. Саратеш качал головой, находя логические нестыковки. Мои земные романтические ритуалы были для них такой же экзотикой, как их феерии — для меня.

Так и жили. День — каждый в своем беличьем колесе обязанностей. Вечер — тихий ужин, попытки поговорить, которые часто разбивались о стену взаимной усталости. Ночь — единственное место, где мы находили друг друга без слов, где в жарких объятиях таяли все напряжение и непонимание. Это был наш остров, наш дом. Но с каждым днем я чувствовала, что остров становится тюрьмой

Я угасала. Рутина, это сладкое, безопасное однообразие, душило медленнее, но вернее, чем любая опасность. У меня была свобода выбирать платье. Выбирать блюдо на ужин. Выбирать из тысяч анкет. Но у меня не было свободы выйти на улицу и просто прогуляться. Не в женский центр под охраной. Не в лабораторию по графику. А туда, куда захочется. Почувствовать город, его шум, его жизнь. Залететь в кафе, где пахнет чем-то