Обреченные души - Жаклин Уайт

Затем темнота поглотила меня.

Легкомыслие за решеткой

— Что ты наделала?

Я застонала: сознание возвращалось медленно. Мой разум казался обнаженным, уязвимым — словно кто-то вскрыл мой череп и перебирал мои мысли холодными, обдуманными пальцами.

Тяжелые шаги мерили камеру по соседству с моей. Каждый глухой стук эхом отдавался в каменной стене, вибрируя в моей ладони, которой я опиралась для равновесия. Семь шагов в одну сторону. Звон цепей. Семь шагов обратно. Шаги были размеренными, но торопливыми, выдавая волнение, которого я никогда раньше не слышала от Смерти.

— Мирей, — голос Смерти был резким, настойчивым. — Что ты наделала? — каждый слог был подчеркнут, его тон был гневным… яростным.

Я заставила себя сесть прямо: руки дрожали под моим весом. Камера плыла перед глазами, тусклый утренний свет, просачивающийся сквозь высокую решетку, казался слишком резким, слишком навязчивым.

— Я не понимаю, о чем ты, — солгала я, сдвигаясь так, чтобы прижаться спиной к каменной стене, облегчая часть боли.

Шаги прекратились. Последовавшая тишина была хуже его гнева.

— Не лги мне, йшера, — его голос упал до шепота, но угроза в нем заставила мою кожу покрыться мурашками. — Ты была там. В моем разуме. В моих владениях. Ни одно существо никогда не прорывало эти стены.

Значит, я была права. Это было не видение, как остальные. Это было по-настоящему.

— Я не хотела, — сказала я; полуправда горчила на языке. — Я же сказала тебе, я хотела утешения, а потом… я оказалась там.

— Это так не работает, — цепи зазвенели, когда он приблизился к стене между нами. Я представила, как он прижимается к ней: его лицо искажено подозрением и яростью. — Я был готов закрыть глаза на твою ложь до того, как ты… — он замолчал, затем звук, похожий на удар кулака о камень, сотряс стены. Я вздрогнула, удивленная его реакцией. — Есть границы, которые невозможно пересечь без намерения. Без силы. А то, что сделала ты, потребовало бы колоссальной силы.

Силы. Я не хотела признавать то, на что он намекал, но серебряные нити пульсировали на краях моего зрения, не позволяя отрицать это. Я сморгнула их, напуганная тем, насколько ясно я могла видеть их теперь, тем, как желание снова потянуться и коснуться их билось под моей кожей.

— У меня нет никакой силы, — солгала я: слова были как пепел во рту. — Я просто смертная. Пленница. И ничего больше.

Звук, вырвавшийся у него, мог бы быть смехом, если бы смех мог резать, как нож.

— Ты не можешь в это верить. Ты вошла в мои владения без приглашения. Ты видела мою истинную форму. Ты растворила одну из моих цепей, — его голос стал грубее. — Ты не «ничто», Мирей.

Я зажмурилась, прячась от его гнева. Я не знала, что сказать. Я и сама почти не понимала, что сделала.

— Почему ты так злишься на меня? — вопрос сорвался с моих губ шепотом, и я знала, что он услышит боль в моем голосе.

Звук донесся из его камеры — не совсем рык, не совсем вздох.

— Я не злюсь на тебя, — тихо сказал он. — Я был в ужасе. И сейчас в ужасе, — еще одна пауза. — Ты хрупкая, Мирей. Деликатная в тех смыслах, которых ты не можешь постичь. Будь я другим богом… не узнай я твое присутствие сразу и отреагируй так, как поступило бы большинство на моем месте… Мирей, я бы не просто отправил твою душу в пустоту. Я бы стер твое существование полностью. Никакой загробной жизни. Никаких воспоминаний. Просто… ничего.

Мои губы приоткрылись от его признания. Тот факт, что он не злился на меня, что он был в ужасе за меня… Это вырвало сдавленный звук из моего горла.

— Тебя было бы так легко задуть, — продолжил он, и теперь в его голосе слышалась почти дрожь. — Как пламя свечи на ветру. И… я не всегда могу контролировать то, что происходит, когда мои путы разорваны, Мирей. Сила, которая хлынула обратно… — он запнулся. — Одно неверное движение, капля потерянного контроля, и тебя бы не стало. Не мертвой — тебя бы просто не стало. Даже я не могу восстановить то, что было полностью стерто из существования.

Я с трудом сглотнула, пытаясь осознать масштаб того, что он говорил. Он, сам того не зная, подтверждал все, что сказал мне Вален во время моего купания, и хотя я знала, что Вален говорил правду, и я чувствовала этот потенциал уничтожения в его присутствии, до сих пор я не понимала истинной степени угрозы, исходящей от этого бога.

— Я не знала, — тихо призналась я.

— Нет, — согласился он. — И именно поэтому это было так опасно.

Я прислонилась спиной к стене, ошеломленная.

— Я в порядке, — сказала я мягким голосом, надеясь его успокоить. — Ты не причинил мне вреда.

— В этот раз, — возразил он. — Тебе повезло. В следующий раз может и не повезти.

— Следующего раза не будет, — ответила я машинально. — Я даже не знаю, как это произошло.

Молчание из его камеры сказало мне, что он мне не верит. Я не могла его винить, я бы и сама себе не поверила. Но я не могла рисковать, рассказывая ему о нитях, о силе, растущей внутри меня, которую я сама едва понимала.

— Храни свои секреты, — сказал он наконец, но в его тоне не было обвинения. Только усталое смирение. — Что бы ты ни обнаружила вчера, к какой бы силе ни прикоснулась, просто… пообещай мне, что будешь осторожнее. Со мной. С другими.

Я кивнула, хотя чувствовала себя опустошенной: тяжесть его беспокойства давила на стены моего разума, как тиски. Нити слабо пульсировали в знак подтверждения, словно призывая меня к осторожности, прислушаться к предупреждению Смерти. И все же невысказанная правда оставалась — как я могла быть осторожной, когда все в этой ситуации было таким опасным, таким нестабильным? Каждое мгновение балансировало на краю пропасти, и я была совершенно не готова к падению.

И я не могла оставаться здесь. Мне нужно было сбежать. Я видела свою судьбу, я знала, кем стану.

Я закрыла глаза, тут же увидев ее — эту оболочку моего будущего, это сломленное, высохшее существо, которым я стану, если останусь. Нет. Я не стану ею. Я не позволю Валену превратить меня в призрака, пока я еще дышу.

Мне нужно было сбежать. Как можно скорее.

Я подтянула колени к груди: края нового халата собрались вокруг бедер, пока я прослеживала взглядом свои нити — эти тонкие, мерцающие линии, разворачивающиеся от моего тела, как паутина,