Когда ты станешь моей 2.Обнуляй - Мария Высоцкая

Пять лет спустя

Марина

Дождливое питерское лето.

Выдавливаю таблетку из блистера, запивая обильным количеством теплой воды, как и говорилось в инструкции. Меня знобит, насморк полностью лишил обоняния, ломота в костях и полная потеря ориентации в пространстве. Надеваю длинный красный мохеровый свитер и, заварив черный горячий чай с лимоном, забираюсь на диван в гостиной, завернувшись в шерстяной плед.

Из недр квартиры раздаются крики, прикрываю глаза, раздражаясь этим дурдомом. У меня жутко раскалывается голова, но они продолжают орать. В какой-то момент Сашка вылетает в прихожую, наспех засовывая ноги в кеды, и, схватив первую попавшуюся куртку, громко, до покалываний в висках, хлопает дверью. Костя выкрикивает нелицеприятные фразы ему вслед и раздраженно пинает валяющийся в углу футбольный мяч.

- Паршивец. Нет, ты видела?

- Что случилось? – спрашиваю без энтузиазма.

- Он совсем от рук отбился. А все ты, вечно ему потакаешь. Сашенька то, Сашенька се. Его в ежовых рукавицах держать надо!

- А может быть, ты хоть раз попробуешь поговорить с ним не как со своими солдатами, а как с сыном? – свожу брови и, скинув плед, иду на кухню.

Кладу чашку в мойку, выдавливая в нее моющего средства.

- Я из него мужика воспитываю.

Натираю чашку, а в голове так и вертится, чтобы он лучше из себя мужика воспитал. Третий год только и слышу нытье о должностях и званиях, которые ему не присваивают. Еще и Питер этот, не могу здесь находиться, вечно болею. Год тут живем, и весь год я лечу насморк, который не проходит. Горло саднит, и желание разговаривать отпадает вообще.

- Ну что ты молчишь?

Костя замирает за моей спиной, прожигая взглядом.

- А что говорить? Тебе мои слова не нужны. Сам разбирайся.

- Да он кроме тебя разве слушает кого-то?

- Любовь у него. Ему пятнадцать лет, это нормально. Себя вспомни?!

- Это не повод вечно огрызаться.

- Это защитная реакция на твои нападки, научись с ним разговаривать, - вытираю руки полотенцем, прикладывая прохладные ладони ко лбу.

- Ты меня еще учить будешь, как с собственным сыном говорить?

- Ни в коем случае, - похлопываю Костю по плечу, - пойду полежу, плохо себя чувствую.

- Знаешь, иногда мне кажется, что, если бы ты могла мне родить ребенка, все было бы…

- Лучше? – интересуюсь вкрадчиво, но улыбаюсь широко, пол земного шарика этой улыбкой осветить смогу.

- Проще, Марина, проще. У нас бы была настоящая семья.

- Это претензия? Так ты, мой дорогой, знал, на ком женился. Да и вообще, я думаю, нам уже давно пора заканчивать этот цирк.

- Что?

- Ты прекрасно все слышал. Я хочу уйти.

- Куда?

- Не знаю. Просто уйти. Я устала, Костя, так от всего этого устала. Я тебя не люблю, - качаю головой, - и никогда не любила, - ловлю его взгляд, - не делай такое лицо, ты это знал. Всегда это знал.

- Значит, я тебя подобрал, а теперь…

- Полегче на поворотах. Сердобольный ты мой. Как я от тебя устала, ты просто себе не представляешь.

- А ты расскажи, - дергает меня за руку, - давай, я послушаю, как тебе плохо жилось.

- Нормально мне жилось. И тебе, между прочим, тоже.  Твоих обвинений я не потерплю, даже не надейся. Но нам правда лучше расстаться. Дальше будет только хуже, Кость. Гораздо хуже.

- Значит, ты так решила?

- Да.

Костик с размаху ударяет по торшеру, и тот летит на пол, разваливаясь на несколько частей. От шума и внезапных движений я вздрагиваю, но продолжаю держать на лице непроницаемую маску.

- Дура.

Он еще что-то кричит, ищет тревожный чемоданчик, но, оставив поиски, достает из стенки бутылку водки и, погрозив указательным пальцем у моего лица с воплями в стиле «еще посмотрим», с шумом удаляется из квартиры. Наблюдаю за открытой дверью, через широкую щель которой видна лестничная клетка. Пара шагов, чтобы потянуть ручку на себя и защелкнуть шпингалет. Собрать торшер, налить еще чаю и вновь завернуться в плед. 

Правда, сделать это мне не удается. Разрывающийся на всю квартиру стационарный вынуждает проигнорировать тошнотворное головокружение и ответить на этот дурацкий звонок. Первые пару секунд в телефоне лишь молчание.

- Алло?! – повторяю.

- …Марина, слышишь? Марина?

- Слышу, пап, ты?

- Я, дочь.

- Все хорошо? – присаживаюсь на табуретку у трюмо, на котором стоит телефон.

- Бабушка умерла. Ночью.

Кладу трубку, чувствуя покалывание в кончиках пальцев, смотрю в одну точку, часто моргаю, не в силах принять эту новость. Трагичную, жестокую новость.

Как? Разве это возможно? Мы только вчера говорили с ней по телефону, только вчера. А сегодня ее уже нет…

Облизываю сухие губы. У меня нет никакой внешней реакции. Я не плачу, не истерю. Просто сижу и не могу поверить в то, что это правда. В то, что бабули больше нет.

Мамы нет, теперь вот не стало бабушки. Только папа. Самый близкий, но в то же время такой далекий для меня человек. Смахиваю все же выступившую слезинку и, поднявшись на ноги, достаю с антресоли чемодан. Перезваниваю отцу, уточняя, когда он вылетает, и, быстро собрав вещи, заказываю такси в аэропорт.

Озноб нарастает еще на регистрации, я отчетливо понимаю, как мне плохо. Тошнота, ломота в костях, чужая и не желающая соображать голова и мысли. Много мыслей. Перед глазами детство, бабушка. Ее ворчание и улыбки, смех и жизненные советы. Ее колоссальная поддержка в трудную минуту. Все это было наяву, а теперь осталось лишь в моих воспоминаниях. Она столько для меня сделала, вырастила, помогала, любила. Наверное, ближе и родней ее у меня никого и не было. Она могла раскритиковать в пух и прах, отругать за шалость или дурость, но в любой, даже самой тяжелой ситуации всегда приходила на помощь. Вытирала мои слезы, с уверенностью говоря: «Все будет хорошо».

По прилету в город слышу, что в сумочке разрывается сотовый, но я игнорирую звонки. Папа уже здесь и даже прислал за мной такси. Пара часов до дома, и полные глаза слез. Двор кажется таким родным, но в то же время далеким, воспоминания кружат над головой, и я завороженно смотрю на наши окна. Меня словно переносит во времени. Вечер, лето, пахнет скошенной под окнами травой, с которой только-только расправился дядь Паша, наш сосед. В окнах горит свет, и двор кажется таким оживленным. Мне лет десять, я стою посреди этих просторов, пробегая глазами по лавочкам, на которых устроились бабули, нескольким уложенным в мангал кирпичикам, сколоченному только утром столику. В детстве соседи часто устраивали здесь посиделки, на таких гуляниях собирался весь двор. Было весело. Неповторимо весело, тепло, душевно. Сердце щемит от этих воспоминаний, от четких контуров бабулиного лица, ее голоса…