Неро - С. Дж. Тилли

Резкое жжение сразу же чувствуется, и я замираю на месте, боясь пошевелиться. Болит все: мое тело, моя гордость, но я не думаю, что повредила кожу.

Я жду, пока боль перерастет в пульсацию, и только после этого поднимаюсь на ноги, чтобы посмотреть.

Кусочек гравия скрежещет о мою ладонь, как превербальная соль на рану.

— Дерьмо! — Я пытаюсь выкрикнуть это слово, в грустной попытке рассеять эмоции, когтями впивающиеся в мои глаза. Но получается крик.

— Дерьмо, — повторяю я, на этот раз голосом едва громче шепота.

Осторожно я возвращаю себя в исходное положение. Рада, что никого нет рядом, чтобы наблюдать за моей неуклюжестью. И особенно рада, что, в отличие от пальто, я успела застегнуть молнию на сумочке. Сумка испачкалась от падения, но все содержимое осталось внутри.

Я моргаю, глядя на свое состояние. Штанина не порвана, что само по себе чудо, а мои мокрые ладони окрасились в серый цвет от грязи с тротуара, но не кровоточат.

Это ерунда. Ничего страшного.

Ты сильнее этого. Ты справишься и с этим.

Это просто плохой день.

Я фыркаю. Мое горло сжимается, когда знакомая безнадежность все глубже проникает в мою грудь.

Это ерунда, говорю я себе.

— Ты — никто! — кричит в ответ старый, но яркий голос.

Мои глаза зажмуриваются. Я ненавижу, что его голос все еще звучит в моей голове. Ненавижу, что он вообще имеет на меня какое-то влияние.

Я не ничтожество.

Моя грудь содрогается, когда я втягиваю воздух.

Я не пустое место.

Я заставляю себя открыть глаза.

Возможно, сегодняшний день поставил меня на грань психического срыва, но я не позволю Артуру выжать из меня еще одну слезу. Он разрушил мой дом. Разрушил все отношения, которые у меня были с мамой. Он пытался…

Я задыхаюсь от ужаса, вызванного последним воспоминанием, и напоминаю себе, что мне удалось вырваться.

Но разве он не контролирует твою жизнь с тех пор?

Гнев накатывает на меня.

Я хочу крикнуть своему внутреннему голосу, что он не прав. Что все мои решения — мои собственные. Но в глубине души я знаю, что это ложь. Одно простое слово напомнило мне о том, насколько глубока моя травма.

Девственность.

Это постоянное напоминание о том, что я слишком боялась отпустить.

Но я держалась за нее обеими руками, даже когда я была единственной, кто считал, что ее стоит защищать.

Я больше не избегаю мужчин. Я больше не дрожу и не потею, когда мужчина смотрит мне в глаза. Я также не делаю ничего, чтобы привлечь их внимание. Поскольку я много работаю, у меня нет возможности знакомиться с новыми людьми. Мужчины, которых я вижу, зашедшие в кафе, для меня в основном все. И как плохо одетая, измотанная, недосыпающая женщина, которая подает им завтрак, я не кричу, чтобы меня пригласили на свидание.

Даже до всего этого я не могу сказать, интересовался ли мной кто-нибудь из мальчиков в школе или нет. Я не высовывалась на уроках. Работала каждый день после школы.

Почти невозможно завести близких друзей, не говоря уже о парне, если ты никогда никого не приглашаешь к себе домой. И я никогда никого не приглашала к себе домой.

Артур не был предсказуем. И как бы мне ни хотелось иметь друга, я не хотела подвергать кого-то еще его мучениям. Его внимание ко мне было достаточно плохим, я бы не смогла жить с мыслью, что из-за меня он направляет эти мучения на кого-то другого.

Но за все те разы, когда он терроризировал меня, бил, душил… Артур никогда не переходил эту черту.

Бывали времена, когда я задавалась вопросом, беспокоилась, изменится ли это. Например, когда я немного подрасту, и он начнет смотреть на меня так, будто действительно ненавидит меня, а не с раздраженным безразличием, с которым он относился ко мне годами. Иногда его взгляд слишком долго задерживался на моей груди или бедрах. И я знала, что в конце концов произойдет что-то плохое. Знала, что это неизбежно. Но что именно, я не знала.

В тот день меня не должно было быть дома, но моя смена закончилась рано, и мне некуда было идти. С тех пор я каждый день благодарю бога, в которого не верю, за то, что я вернулась домой, тогда когда это случилось.

Потому что если бы я этого не сделала…

Мои ноги останавливаются у входной двери моего дома, и мои руки дрожат так сильно, что мне требуется три попытки, чтобы отпереть засов.

Выйдя из холода в холл, я топчу слякоть с ботинок.

Я хочу пойти прямо в свою квартиру и сразу в душ, но поскольку я все еще в холле, я хромаю к стене почтовых ящиков.

Что бы ни случилось тогда… не случилось. И не произойдет. Потому что если они не разыскали меня сейчас, десять лет спустя, то и не разыщут.

И все же, я все еще девственница.

Используя маленький потускневший золотой ключик, я открываю дверцу почтового ящика с большей силой, чем нужно. Там всего несколько предметов, но тот, что лежит сверху, привлекает мое внимание. Это та же бледно-зеленая бумага, на которой печатаются все извещения.

У меня учащается сердцебиение, когда я достаю письмо и убеждаюсь, что оно от домовладельца.

У меня грязные руки. Мне нужно переодеться. И принять душ. И что-нибудь съесть. Но плохое предчувствие в моем нутре растет с каждой секундой, когда я смотрю на сложенный пополам лист бумаги. Запихивая остальные письма в сумочку, я разрываю маленький кусочек скотча, скрепляющий концы страницы, и расправляю записку.

Дорогой арендатор…

У меня перехватывает дыхание, каждая строчка посылает меня все ближе и ближе к состоянию полной паники.

..улучшения, которые были сделаны в здании…

…начиная с 1 января…

Слова начинают расплываться в моем зрении.

…ежемесячное повышение на 250 долларов…

Этого не может