Ключ от твоего сердца - Кортни Милан

Она не могла простить его — как она могла? — но было ли так ужасно наслаждаться его обществом?

— Я думаю, — сказал он ей этим вечером, его голос был едва слышен из-за рева толпы на вечере, — что твоей швее нужна новая палитра.

Год назад она бы ощетинилась, услышав подразумеваемое оскорбление. Сегодня она снисходительно улыбнулась ему.

— Почему это? Просто потому, что мне нравится розовый цвет, это не значит, что ты тоже должен его носить.

— Не поэтому. — Он ухмыльнулся. — Хотя, да будет тебе известно, что я очень хорошо выгляжу в розовом. И в пурпурном. Любой мужчина может надеть белое и черное. Нужен по-настоящему мужественный парень, чтобы надеть что-то фиолетовое.

Она рассмеялась. И это было самое лучшее: она могла смеяться, не дрогнув. Ее смех был все еще слишком громким и слишком долгим, но он больше не вызывал шепота по всей комнате.

— Тогда почему? — спросила она.

— Потому что однажды я хочу увидеть, как ты войдешь в комнату в платье не выцветшего цвета.

Он протянул руку и щелкнул по бледно-розовому цвету ее платья.

— Я хочу видеть тебя в ярко-красном или темно-синем. Я хочу посмотреть, как ты выйдешь на середину комнаты. — Он понизил голос. — И я хочу увидеть, как все глаза будут на тебе.

— Я — о — я не могу.

Но какое заманчивое видение. Тем не менее, она должна была бы быть такой же неосведомленной, как ее мать, чтобы сделать это. Все будут смотреть на нее. Все бы болтали и смеялись.

— Я не из тех, кто стоит посреди комнаты, — сказала она извиняющимся тоном.

— Наоборот. Ты спрятала это глубоко внутри себя, но это так.

Он наблюдал за ней, и она почувствовала, как что-то слишком знакомое шевельнулось внутри нее.

В такие моменты, как этот, она жалела, что он вообще поцеловал ее. Она почти могла вспомнить ощущение его губ на своих. Это была приводящая в замешательство мысль, ведь он был другом.

Просто друг, а друзья не думают о том, чтобы целовать друг друга. Он определенно выбросил из головы все мысли о том, чтобы поцеловать ее. Он был приветлив. Он был забавным. Он был даже надежным, чего она никогда бы не предсказала. Просто он не собирался целовать ее, а она не собиралась целовать его в ответ.

— Я предпочитаю входить в помещение как мышь, — сказала Элейн в шутку, чтобы развеять свою неуверенность. — Я очень тихо крадусь вдоль стены. Ты когда-нибудь пытался красться в ярко-красном? Это невозможно сделать.

Она оглядела комнату и заметила свою мать.

— Если что-то стоит делать, — сказал он, — то это стоит делать смело.

— Я храбрая, — запротестовала она. — Храбрая, как мышь. Требуется немалая смелость, чтобы войти в комнату, населенную людьми в сто раз больше тебя.

Он бросил на нее взгляд. Он не совсем закатил глаза, но поднял взгляд к небу, словно в безмолвной мольбе.

— Ладно, — сказала она. — Если этого недостаточно, я буду храброй, как страус. Как только я увижу что-то пугающее, я спрячу голову в песок.

Он лишь покачал головой.

— Моя дорогая, — сказал он, — страусы не прячут голову в песок. Это миф.

— О?

В другом конце комнаты ее мать разговаривала с группой дам. Леди Стокхерст, казалось, была очень взволнована, Элейн догадалась по ее преувеличенной жестикуляции.

Уэстфелд продолжил свою лекцию.

— Страус весит более пятнадцати стоунов. Он может обогнать лошадь. Какая нужда в трусости?

Дамы, которые разговаривали с ее матерью, махали веерами. Она не могла разглядеть их лиц, но Элейн могла представить, как они сдерживают жестокие улыбки.

— Очень хорошо, — сказала Элейн. — Обещаю, что когда я буду весить пятнадцать стоунов, я перестану бояться.

Толпа сдвинулась, и в этот момент Элейн увидела, что женщина, стоявшая ближе всех к ее матери, была леди Косгроув. За все эти месяцы Элейн начала расслабляться. Но ее мать по-прежнему оставалась ее слабым местом. У нее не было собственной защиты, и Уэстфелд не смог ее спасти. Не дожидаясь больше ни слова, она направилась через комнату.

— Элейн, — прошипел Уэстфельд, следуя рядом с ней. Но он тоже это увидел.

С тех пор как они стали друзьями, они говорили о множестве вещей — о парламенте и моде, сельском хозяйстве и последней книге Диккенса.

Они не упомянули о дружбе Уэстфелда с леди Косгроув. Женщина держалась на расстоянии с начала сезона, но Элейн видела ее слишком часто. Сбежать от нее было невозможно; в конце концов, она жила прямо через дорогу. Элейн часто желала, чтобы это леди Косгроув куда-нибудь уехала, а не ее муж.

— Ты знаешь, что она сделает, — сказала Элейн.

— Я знаю, чего я не позволю ей сделать. — Это были его последние слова перед тем, как они присоединились к группе.

— Леди Элейн.

Леди Косгроув улыбнулась Элейн, каким-то образом вообще избегая взгляда своего кузена.

— Ваша мать только что согласилась выступить для нас через несколько недель.

— Лекция?

Элейн постучала пальцами по своим юбкам. Лекция — это не слишком страшно. Не многие придут, и ее матери это понравится.

— Лучше! — воскликнула ее мать. — Через три недели леди Косгроув устраивает торжественный прием на Ганновер-сквер. Там будет музыка, и сотни людей, все заинтересованные в—

— Мама, — мягко прервала ее Элейн, — они бросали помидорами на некоторых из крупных мероприятий. — Вспомни. Леди Косгроув не желает нам добра.

За спиной леди Стокхерст леди Косгроув сдержала улыбку.

И, казалось, это не будет один из тех дней, когда ее мать помнила о подобных вещах.

— Зачем им это делать? — размышляла ее мать. — Я не могу этого понять. Даже люди низшего класса знают, что делать с совершенно хорошими помидорами. А благородное общество…

— Они бросают гнилые овощи, чтобы выразить неудовольствие.

— Или от скуки, — вставила леди Косгроув. — Но, леди Элейн, вы же не хотите сказать, что ваша родная мать скучная, не так ли?

— Все это чепуха, — заявила леди Стокхерст. — Я не знаю, о чем ты говоришь, Элейн. Помидор — это фрукт, а не овощ.

Стоявший рядом с Элейн Уэстфелд взял ее за руку.

— Все будет хорошо, — тихо сказал он. — Все пройдет хорошо.

Леди Косгроув поджала губы.

— Как это? — прошептала Элейн. — Я видела, как это происходит. Выставить ее напоказ перед большим количеством людей, подвергнуть еще большему унижению… Как это может пройти хорошо? Я знаю, что ты будешь добр, но ты не можешь контролировать реакцию двух дюжин