Не открывайте глаза, профессор! - Лея Болейн

трое ринулись на меня, вцепились в волосы, в уши, норовя что-то острое ткнуть в глаза, я ощутила болезненный щипок, один, другой, третий — и завизжала, не в силах сдержаться. В ту же секунду мелких тварей буквально снесло — чёрный волк, казавшийся нелепо огромным в стенах аудитории бросился на мелких пакостников, отшвыривая их от меня. Своевременно и даже благородно — но с десяток таких же навалились на его спину, голову и бока… в свете щербатой луны, следившей за нами сквозь разбитое окно, я отчётливо разглядела тварюжек: пузатые карлики с тоненькими ручками и ножками, хвостиком с кисточкой на конце, здоровенными ушами и крыльями, как у нетопырей. Острые зубы, носы-картошкой… одеждой они не озаботились, зато некоторые сжимали в руках нечто, напоминавшее крохотные ножики. Совсем не длинные, может, с палец — но если такой воткнуть в глаз или в нёбо…

Я затравленно огляделась. На этот раз спасительной палки не наблюдалась, трость профессора куда-то закатилась, а размахивать тяжёлым деревянным стулом я смогу очень и очень недолго. Твари облепили дуплиша, как комарьё — опрометчивого горожанина, вздумавшего прогуляться в ближайший лесок под вечер, и, судя по яростному рыку, дела Мортенгейна обстояли далеко не так уж хорошо… Что же придумать?

Да ничего не надо придумывать! Мне избавиться от профессора нужно, а не спасать его. Вот сейчас, когда пикси увлечены исключительно им, дать дёру и…

— Уходи! — выкрикнул Мортенгейн, вертясь бешеным волчком, расшвыривая парты и стулья, клацая зубами. — Уходи, дура!

Парадоксальным образом уходить мне сразу расхотелось. Я схватила зелёный целительский халат, один из десятка висящих на крючках лабораторных халатов, положенных старшекурсникам, и, мысленно вереща от ужаса, набросила его на одного из пикси.

«Представляй, что это кошка. Просто дикая взбешённая кошка!»

Тварь сопротивлялась отчаянно, но я замотала её в брыкающийся куль, мысленно благодаря руководство Храма за плотную ткань фартука, которую ещё в прошлом году самозабвенно ругала за духоту. Схватила следующий халат и проделала ту же процедуру с ещё одним пикси. Третий обернулся, зашипел и оскалил зубы.

«Кошка, просто кошка!»

Я схватила бутыль с водой, явно предназначенную для полива чахлого цветка в тяжелом глиняном горшке, и плеснула монстрику в лицо, а потом накинула халат. Этот оказался самым прытким — ножик прорвал ткань и впился мне в руку. Я вырвала смехотворное, но одновременно грозное оружие из крошечной цепкой лапки существа, оцарапав ладонь.

На волне праведного гнева за покалеченную руку дело пошло быстрее и скоро на полу дёргались и копошились тринадцать замотанных в халаты обездвиженных пикси. Всецело занятые волком, они совершенно не обращали внимание на поверженных товарищей. Последнего Мортенгейн, весь взъерошенный и расцарапанный, буквально выплюнул и придавил когтистой лапой к полу.

Аудитория выглядела так, будто по ней пронёсся маленький, но весьма разрушительный смерч. Мебель живописно валялась то тут, то там, всё, что могло быть переколочено, было переколочено.

Кульки злобно подёргивались. Волк оскалился, потянулся к тому пикси, что бился под его лапой, и я снова малодушно поддалась жалости:

— Не надо, не убивайте!

Зверь замер, а потом брезгливо тряхнул лапой, и тварь с верещанием вылетела в дыру в окне. Лишь бы не за подмогой…

— Ну и куда их теперь? — неловко спросила я. Разговаривать с Мортенгейном в зверином обличии было ужасно странно, а думать о том, что мы с ним только что вытворяли у стены и на полу — и вовсе немыслимо, хотя я понимала, что дуплиш — не обычное животное. Проще было уговорить себя, что этот звериный облик — просто оптическая иллюзия! Но какая же материальная… — Ну, вы, наверное, сами разберётесь? С вас-то какой спрос, а мне не расплатиться за материальный ущерб перед храмом. Стипендия — одни слёзы и всё такое…

Без чёрной повязки глаза волка с выцветшими радужками смотрелись особенно жутко. Понимает он меня или нет?

— Так я пойду, профессор?

Волк подошёл ко мне — бесшумно, гибко. Я замерла, а он ткнулся чёрным мокрым носом в окровавленную ладонь.

Горячий язык прошёлся по коже, один раз, другой, третий.

— Не надо меня… есть! — пробормотала я, пятясь к двери. Но ничего плотоядного в дуплише сейчас не было. Боль стихла, рана перестала кровоточить. — С вами не соскучишься, профессор. В следующий раз возьму на встречу с вами кувалду.

Выхухоль небесная… Это прозвучало так, словно я рассчитывала на то, что этот «следующий раз» непременно будет.

Глава 11

В конце очередного напряженного учебного дня — к сожалению, на других занятиях преподаватели были зрячи, и заменять меня Аглана уже не могла — я вышла из учебной аудитории последней, надеясь побыть в тишине.

Мне не хотелось признаваться в этом самой себе, но за прошедшие дни — меньше половины лунного цикла! — Мортенгейн прочно поселился в моей голове, постепенно вытесняя из неё все прочие мысли. Сегодня утром я даже малодушно попыталась «забыть» нанести нейтрализатор, втайне желая, чтобы он уже нашёл меня и отчислил, и всё это наконец-то закончилось.

Ничего критического в отчислении не было бы, если бы не врождённое упрямство и данное маме обещание выучиться на целителя. Глупое, сентиментальное воспоминание. Мне было четырнадцать, мама долго болела, впрочем, она ещё до болезни грезила «самой лучшей для девочки профессией»… И я, конечно, пообещала. Впрочем, Виснейский Храм Науки не единственное место, в котором готовят лекарей.

…не единственное, но из Кардайского Храма до бабушкиного дома не наездишься, так что выбирать не приходится. Мазать нейтрализатор, молиться на Аглану и терпеть, терпеть и терпеть. На листочке, бережно хранимом под подушкой, я написала столбиком даты, остававшиеся до следующего полнолуния, и ежеутренне вычёркивала очередной день, отделявший меня от вожделенной свободы тела и души.

К сожалению, и души тоже, хотя лекарская наука её существование до сих пор так и не доказала, а значит то и дело самонадеянно отрицала устами своих наиболее претенциозных представителей…

Настроение было так себе. Сегодня на утренней лекции Мортенгейн опять вызвал Аглану и пытал её разными вопросами, в тему лекции и не очень в тему, стоя за её спиной и почти касаясь носом её светлых волос. Мне показалось, что и подругу близость преподавателя не оставила равнодушной, вот только трудно было понять, возмущала она её или волновала.

Меня — возмущала, однозначно. «На этот месяц ты только моя, адептка» — так он говорил! Почему это правило не могло быть применено в обе стороны?!

Как же всё это раздражало!

Раздражало то, как хорошо я чувствовала себя после давишнего непристойного