Пленница Его величества - Анастасия Миллюр

Он был опасен. Это не требовало доказательств — это чувствовалось телом, нутром, на каком-то древнем животном уровне. Он мог уничтожить. И в этом — магнетизм.

Я чувствовала, как моё сердце предаёт меня: каждый удар — быстрее, сильнее. В груди всё сжималось, но не от ужаса, а от того, что я хотела… не убежать.

Я хотела понять, насколько близко он может подойти. И как долго я смогу остаться собой.

Он вдруг поднял руку, будто собирался коснуться моего лица. Я не отпрянула. Он не дотронулся. Пальцы зависли в полусантиметре от кожи, очерчивая контур щеки в воздухе — медленно, почти нежно. Почти.

— Прекрасная иллюзия, — прошептал он. — Ты держишься так, будто можешь мне противостоять.

Голос его был тих, почти ласков, но каждое слово врезалось в кожу, как метка.

— Но ты уже здесь. В моих покоях. В моей власти.

Он наклонился ближе — наши лбы почти соприкасались. По позвоночнику пробежал обжигающий ток, и всё тело замерло в напряжении.

— Сколько ещё ты выдержишь, прежде чем начнёшь играть по моим правилам?

Мой голос внутри кричал: не сейчас. Не поддавайся. Не дыши, если не уверена, что выдохнешь.

Но я лишь посмотрела ему в глаза. И сказала:

— А если я уже играю?

Он замер, как хищник, которому бросили вызов. Тишина растянулась, потемнела. Он смотрел на меня с такой сосредоточенной, ледяной внимательностью, что мне показалось — если я моргну, он прорвёт дистанцию и вонзится, как клинок.

Но он только усмехнулся. Медленно. Губами, глазами, телом. Как мужчина, получивший удовольствие от неожиданного вкуса.

— Тогда тебе стоит понимать, — сказал он почти с нежностью, — что в этой игре не бывает ничьей.

Я не отводила взгляда. Я чувствовала, как горит моё дыхание, как грудь поднимается быстрее, чем надо, как тело дрожит — не от страха. От предвкушения.

— Возможно, — ответила я тихо. — Но иногда те, кто считает себя игроками… оказываются фигурой.

Он рассмеялся — низко, глухо, и в этом смехе было и удовольствие, и обещание. И что-то ещё. Что-то, отчего стало холодно у основания шеи.

— Забавно. Ты хочешь рискнуть? Отлично. Я не прощаю проигравших. Но я щедро награждаю тех, кто выигрывает.

Он протянул руку — уже не над кожей, а к ней. К настоящему прикосновению. И замер в полушаге.

— Покажешь мне, как ты играешь?

Я чуть склонила голову, будто прислушиваясь. А затем — заговорила спокойно, почти клинически:

— Вы импульсивны, но холодны в действиях. Привыкли к абсолютному подчинению, но по-настоящему интересуетесь лишь теми, кто сопротивляется. Выбираете тех, кто вас ненавидит. Или хочет уничтожить. Потому что именно это даёт вам шанс победить не тело, а волю. Вы коллекционер. Любите наблюдать, испытывать, расшатывать. Смотрите, где треснет. Где дрогнет. Не торопитесь — выстраиваете ситуации, в которых жертва сама делает шаг навстречу.

Я выложила карты на стол. Не для атаки. Для предупреждения. Я хотела, чтобы он понял: перед ним не игрушка и не безмолвная жертва. Я знала, на что он способен — и позволяла себе говорить это вслух.

Интонация была ровной, чуть насмешливой. Не для того, чтобы задеть. А чтобы он услышал: я вижу его насквозь. И всё равно стою здесь.

Он не отдёрнул руки. Только прищурился, едва-едва. Словно не ожидал, что его так быстро и точно опишут — вслух. Без страха. Без лести.

— Ты играешь опасно, — тихо сказал он. — Даже слишком.

Повисла пауза. Я смотрела на него. Он ждал моего ответа.

— А вы хотите иначе? — я позволила себе лёгкую улыбку. — Вас не интересует победа. Вас интересует охота.

Он молчал. Слишком долго. Но это было не молчание растерянности — молчание вкушения. Он смотрел, как я стою перед ним, не склоняя головы, не отводя глаз. И в этом молчании росло напряжение, как натянутый лук в чужих руках.

А потом он произнёс:

— Ты будешь стоить мне дорого.

Он сказал это почти спокойно. Как факт. Как приговор. И я вдруг поняла — это не угроза. Это обещание.

А потом Он, наконец, коснулся. Не губ, не кожи. Горла. Там, где замыкается ошейник. Лёгкое движение — как жест ласки. Или команды. 

И стало ясно: он уже поставил на меня метку.

Он не собирался отступать. Он собирался играть до конца.

А значит — я не выйду отсюда прежней. Или не выйду вообще.

ГЛАВА 8

Безмолвные слуги исчезли так же незаметно, как появились, оставив после себя только стол — низкий, усыпанный золотыми и глиняными чашами, от которых поднимался пар и клубился аромат.

Воздух будто сгустился от запахов: пряный кардамон с горчинкой цитруса, дымный шафран, томлёное мясо, напитанное тёплыми травами и жаром костра. А ещё — инжир, растекающийся карамельной сладостью. Воздух тянулся к губам, как шелк, и резал голодом. Желудок сжался, предательски и болезненно. Но я не двинулась. Я смотрела только на Императора.

Он подошёл к столу с ленивой грацией хищника. Каждое его движение — неторопливое, уверенное — говорило: всё здесь принадлежит ему. Он опустился на подушки. Взял кувшин. Лёгкое движение запястья — и алый поток полился в тонкий стеклянный бокал. Вино было густым, как кровь.

Он поднёс бокал к лицу, вдохнул и на мгновение прикрыл глаза, будто вдыхал не вино, а женщину. Первый глоток он держал во рту, смакуя его, как редкое удовольствие, прежде чем позволить себе глотнуть. Затем взял нож и принялся резать мясо — осторожно, точно.

Я не могла оторвать взгляд. То, как он наклонялся, как его пальцы играли с ножом, как бокал застывал у его губ — было неприлично. Слишком интимно. Слишком чувственно. Он ел в одиночестве — но делал это на двоих. Он знал, что я смотрю. И позволял.

Это было больше, чем просто трапеза. Это было приглашение. Вызов.

Он поставил бокал.

— Сегодня ты получишь то, чего хотела, — сказал он наконец. Его голос был глубоким с хрипотцой.

Я сглотнула. Медленно, стараясь не выдать ни дрожи, ни волнения.

— И что же я хочу? — спросила я с холодной вежливостью, как будто разговор касался посторонней темы.

Нельзя показать ему заинтересованность. Он поднимет цену до небес.

Угол его рта чуть дрогнул. Не улыбка — предупреждение. Он видел меня насквозь. Или хотел, чтобы я так думала.

— Правду.

Он снова потянулся к кувшину, налил вино