Тариф на лунный свет - Ильдико фон Кюрти

— Синьора! Проститте! Поччему ще ви не сказали? Поидьёмте туда, к это столь.

Он повел нас к уединенному столику у одного из окон в глубине зала. Салфеткой смахнул со скатерти несуществующие крошки и при этом незаметно убрал табличку с надписью Rise rvato[23].

— Grazie, Сальваторе, — сказала я покровительственно. Мне необходимо было сохранить лицо.

Д-р Хофман выглядел сногсшибательно. Я тоже выглядела сногсшибательно. Последние дни я почти ничего не ела. По двум причинам:

1. в этот важный вечер я хотела быть голодной. Если я что и усвоила в жизни, так это то, что мужчинам нравятся алчно жующие женщины. Важно, конечно, и то, чтобы при всем своем завидном аппетите она оставалась бы стройной. Иначе это просто обжорство и распущенность;

2. я хотела надеть свое узкое черное платье. А оно выдает любую округлость. Когда в последний раз я была в нем на служебной вечеринке, то по меньшей мере четыре мои сослуживицы спросили, не нахожусь ли я в «интересном положении». Даже мой шеф заподозрил неладное и на следующий день вызвал меня к себе в бюро, где напрямую спросил, надолго ли я ухожу в декретный отпуск. На этот раз я постаралась заранее обезопасить себя от подобных щекотливых моментов.

Мой живот стал потрясающе плоским. А благодаря изрядной порции малоксана он еще и перестал урчать. Разумеется, я соответствующим образом экипировала грудь. А мои колготки «чудо-зад»! Они действительно так называются: «Wo n der-Po, s еху l ifti n g».

В них у меня, как это всегда одобрительно отмечает Биг Джим, «крысино-острый негритянский зад».

Да, я хорошо подготовилась. Записала на нескольких каталожных карточках возможные темы разговора и засунула в сумочку. В случае заминки я, пошарив незаметно, будто в поисках губной помады, преподнесла бы новую увлекательную тему:

«новая пьеса Хайнера Мюллера[24]о жизни»,

«спорная передовица в „Цайт“ о конференции министра иностранных дел»,

«реформа здравоохранения»,

«эвтаназия».

Или ближе к личности собеседника:

«отношения c родственниками»,

«врач между человеком и машиной».

Естественно, свои оригинальные мнения по всем этим вопросам я выработала с помощью Биг Джима. Под конец, однако, Джим заметил, что мне надо всего лишь оставаться такой, как всегда. Смех, да и только! На какой планете живет этот парень?

Я оставалась точно такой, как всегда. Моя глупость такова, что я не способна даже толком соврать. Хуже того — я готова выболтать все планы, мною для себя разработанные.

Через десять минут я поведала д-ру Хофману о своих тактических маневрах — и о назначении встречи, и о диете — и выложила на стол все припасенные каталожные карточки.

Через двадцать минут он предложил перейти на ты, через сорок — спросил, была ли я у психотерапевта, а через час мы выяснили следующее:

— мы оба страдаем от властности наших отцов;

— мы любим рекламу и знаем наизусть некоторые рекламные слоганы.

Я напела ему свою любимую рекламу: I like those Crunchips gold'n brown. Spicy and tasty and crispy in sound! Uuuah! Crunchips! Crunch mit![25]

Даниэль ответил гениальным диалогом:

— Скажи-ка, разве может спортивная женщина вроде тебя есть шоколад?

— Конечно может, но только легкий. Такой, как йогуретт.

Ха! Я взяла пробку от винной бутылки, зажала ее в кулак и произнесла глубокомысленным тоном:

— О. b . в критические дни решает проблему там, где она возникает внутри тела.

Он сказал:

— Лучшие шины для вашей машины.

— Мы оба считаем, что есть веские причины выключать телевизор на то время, пока в нем фигурируют Чарльз Бронсон, Берт Рейнолдс, Чак Норрис, Халк Хоган или Катя Риман.

— Мы оба находим, что Изабель Аджани всегда выглядит так, как будто ее вот-вот стошнит.

— Мы оба находим, что анчоусы, каперсы и брюссельская капуста на вкус такие же, как Изабель Аджани на вид.

— Мы оба любим поздние киносеансы.

— Мы ненавидим людей, говорящих: «Знаю я вас, братьев Хитрюшинских», «зарядил Дождевич», «теперь давай-ка сделаем Расчёткина», «Поцелуйчиков!».

Это был превосходный вечер. Много вина. Много смеха. И, надо сказать, для врача Даниэль обнаружил необычайное чувство юмора.

Все врачи, которых я до сих пор знала, были зашорены до невозможности. Бесконечно разглагольствовали на свои профессиональные темы — о мокнущих сыпях (кожный врач; не рекомендуется всем, кто и впредь хочет есть с нормальным аппетитом), о мелкоклеточной бронхиальной карциноме (врач-легочник; не рекомендуется курильщицам) или о случаях раздвоения сознания (психиатр; ни при каких обстоятельствах).

Даниэль рассказывал веселые истории из своего тяжелого детства. Которое, надо признать, было тяжелым преимущественно для его родителей. Дело в том, что он никогда не любил делать уроки. Что, конечно, в порядке вещей. Но когда он в восьмой раз явился в школу с невыполненным заданием, то придумал весьма своеобразную отговорку. Разразившись слезами, он сказал учительнице, что его отец скончался несколько недель назад. Что теперь он полностью утратил душевное равновесие и рассчитывает на сочувствие.

Два месяца подряд учительница ему не докучала. Но это — до ближайшего родительского собрания. Папаша Хофман, здоровый как бык, был там впервые и очень удивился, когда классная руководительница, поприветствовав сначала его супругу, обратилась к нему с вопросом: «А вы? Вы, очевидно, новый спутник жизни госпожи Хофман?»

С помощью второй бутылки вина мы скатились до низшей ступени соблюдения приличий. Было самое время направить беседу в эротическое русло. Как свидетельствует мой опыт, обсуждение эротических тем действует на собеседников возбуждающе. Я уже собралась приступить к делу и рассказать забавную историю из моей половой жизни, как Даниэль посмотрел на часы. Дорогие часы. Но очень плохой знак! Не наскучила ли я ему? О боже, боже мой!

Не зашла ли я слишком далеко? Неужели я не заметила, как проболталась о своем неизменно повторяющемся кошмаре? (Я иду мимо какой-то большой строительной площадки, и ни один рабочий не посвистывает мне вслед.) Или упомянула о моем серьезном нарушении инстинкта порядка? (Я знаю, что у меня есть три С D Джонни Митчела, но не помню, где они. Я знаю, что у меня есть социальная страховка, но не представляю себе, где она.)

— Увы, мне уже давно пора уходить. Завтра рано утром еду на конгресс в Ольденбург.