Зеркало души - Фелиция Флакс

И она разрыдалась в голос.

— Ясно. — Феликс поднялся, отбросив салфетку. — Ну коль уж макияж испорчен, надо испортить его окончательно, чтобы Леночке мало не показалось.

Он поднял рыдающую Радмилу и, прижавшись в ней, принялся целовать, вбирая ее боль и отчаяние. Мир снова замкнулся и заискрил оголенными проводами. Под сумасшедшим напором рыдания сменились тихими счастливыми всхлипами. Она сама уже потянулась к Ипатову. Он был ей так нужен! Целоваться она не умела, но жаждала научиться.

И очень старалась.

Демонстративное покашливание прервало эдемскую идиллию. В двух шагах от страстного места стоял Виталий Викторович и со снисходительной усмешкой прожженного Казановы взирал на пламенные лобызания желторотой молодежи. Радмила проворно отпрянула от Феликса, ощущая привкус чего-то пряного на припухших губах.

— Пардон, — проговорил директор сладко-сладко — настолько, что это слово должно было прилипнуть к его пропитанному райским медом ехидному языку. — Как вижу, работа в самом разгаре, так что я на секундочку. Радмилочка. — Он огненным взором глянул на Радмилу. — Сегодня последний день съемок. Вы честно отработали контракт. А это требует награды. После того как закончите, зайдите ко мне, пожалуйста. Кой-какие бумажки требуют вашей подписи.

— Хорошо, — выдавила из себя Радмила, и сразу же после голос у нее надломился.

Директор так же неслышно ретировался, как и возник. Радмила не знала, стоит ли глядеть в глаза Феликсу. Но тот уже на нее не смотрел, занятый своим драгоценным фотоаппаратом.

— Сходи к Лене, поправь макияж и возвращайся, — просто сказал он, когда она сделала шаг к нему.

Она так и поступила.

* * *

Виталий Викторович встретил ее бутылкой шампанского, при виде которой Радмиле стало дурно. Коньяк, выпитый накануне, еще давал о себе знать тошнотворными спазмами.

— Я не буду пить, — с особенным чувством, отдающимся глубоко в желудке, воскликнула она и заметно передернулась.

— Почему? — искренне изумился Виталий Викторович, разводя руки, в которых держал два фужера.

— Мне нехорошо от шампанского, — произнесла она со страдальческой мольбой.

Виталий Викторович задумался: то ли над тем, стоит обижаться в связи с отказом, то ли вспоминая, как та, «которой бывает нехорошо от шампанского», на его глазах влила в себя четыре бокала этого веселящего душу нектара. У Виталия Викторовича ничего не изглаживалось из памяти.

Радмила в это время тихо озиралась по сторонам, жадно запоминая каждую детальку черно-красного кабинета, о котором будет вспоминать. Часто-часто.

— Ай-ай, — наконец, покачал головой директор и поставил фужеры обратно на стол. — Что за печальное открытие! Ей-богу, чудеса. Прожил 45 годков и до сего момента не подозревал, что существуют девушки, которым бывает нехорошо с шампанского. Обычно с него девушкам бывает как раз очень хорошо. Некоторым — даже слишком.

— Я как раз из последних, только у меня это ваше «слишком хорошо» называется «нехорошо». — Радмила задержала тоскливый взгляд на директоре. Его она тоже не забудет.

Никогда.

Ипатов-старший посмотрел на нее, как на мутанта.

— Воля ваша. Однако глоточек, хотя бы один, требуется. Любое дело требует последнего штриха.

— Последний штрих — это деньги.

— Удивительное здравомыслие! — восхитился Виталий Викторович младенческому цинизму. — Вам тем более надо выпить, потому что нежданно-негаданно свалившиеся деньги надо пропивать. Иначе впрок они вам не пойдут.

— Мне шампанское впрок не пойдет.

— Впрок шампанским и не напьешься, Радмилочка.

— И не буду.

Круг замкнулся.

Она села в кресло. Все кончается. Вот-вот закончится. Но плакать не хотелось. Внутри было пусто и безмолвно. Как прежде. Она смирилась.

— Хоть вы и не пьете со мной, Радмила, напоследок мне все же хотелось бы побыть добрым волшебником, — Виталий Викторович отсалютовал бокалом, — и сделать для вас нечто волшебное…

— Не верь ему, — от дверей раздался голос Феликса. — Он не добрый волшебник, он злой гендиректор.

— Это одно и то же, — меланхолично отозвалась Радмила, вздрогнув от его близкого голоса.

— С чего бы это вдруг? — Феликс прошел в кабинет.

— Оба творят нечто невообразимое.

Виталий Викторович расхохотался. Он подступил к Радмиле и громко чмокнул ее в щеку. Очень крепко, но по-дружески. Накануне он ее целовал совсем иначе. Однако она уже не помнила, как именно.

— Радмилочка, вы чудесная девушка. С вами было очень приятно работать…

«Приятно» и «работать» прозвучали словно намек на… Но Радмила устала краснеть по такому поводу и лишь приподняла брови. Точно так же поступил и Феликс, скрестивший руки на груди.

— …поэтому вы заслуживаете больше, чем просто сумма гонорара. Правда ведь, Феликс?

Феликс кивнул. Тогда Виталий Викторович извлек из-под стола огромнейший букет бело-алых роз. Настолько шикарный, что у Радмилы ухнуло оборвавшееся сердце.

— Это вам, Радмилочка, от всего сердца. От двух сердец. — Гендиректор бросил взор в сторону молчаливой кровиночки. — Вы их очень задели.

Радмила поняла, что сейчас опять разрыдается. Она стиснула зубы и глубоко вздохнула. А уж как ее сердце задели эти Ипатовы! Рассекли на части. Не сшить и не склеить.

— Мне тоже было… интересно… с вами, — слова рождались в муках. — Весело.

— Да уж, — изрек Феликс, не отрывая глаз от бледного подрагивающего лица, — повеселились.

— И это еще не все, Радмилочка. — Виталий Викторович самозабвенно продолжал играть роль доброго волшебника. Как ни странно, она ему блестяще удавалась. — Вот вам от нас на память.

Перед Радмилой появилась празднично упакованная коробка, увенчанная розовым шелковым бантом. От коробки пахло ванильным детством и марципановыми чудесами.

— Распакуйте ее дома. Пусть она станет сюрпризом.

Наверное, ее сказка, коль уж она в нее попала, должна была закончиться именно подобным образом: она стала обладательницей круглой суммы, бело-алых роз, загадочной коробки и золотой тысячи воспоминаний, которые слишком хороши, чтобы с ними спокойно жить и не чувствовать сердечной боли утраты. И эта груда золотых слитков-воспоминаний погребет ее под собой. Станет впечатляющим памятником. На нем рука неизвестного сказочника начертает: «Она умерла, потому что хотела вернуться в сказку».

Да, она хотела.

Но ее время истекло.

Радмила еще о чем-то говорила с Ипатовыми, улыбалась, шутила, но она уже уходила из этой жизни. Их жизни.

Когда же пришло время прощаться по-настоящему (и навсегда), она твердо произнесла проклятое слово: