Дочь писателя - Анри Труайя

На следующий день Арман не мог дождаться девяти утра, чтобы позвонить Санди. К тому же объяснение, на которое он рассчитывал, было слишком серьезно для телефонного разговора. Он хотел, чтобы Санди немедленно пришла к нему, чтобы он мог, глядя дочери прямо в глаза, поговорить с нею о сорванной встрече. К счастью, уже после первого гудка Санди сняла трубку. Голос у нее был приятный и спокойный, как обычно. Она сказала, что никак не может прийти на улицу Сен-Пер сейчас же, потому что с минуты на минуту ждет звонка, очень важного для ЖВД. Он сам в этот момент находится на переговорах в издательстве «Дю Пертюи». Санди спросила отца, не может ли он перезвонить после обеда, чтобы договориться о времени, удобном для них обоих. Это было уже слишком для Армана, который нервничал и проявлял нетерпение.

— Нет! — ответил он. — Если ты не можешь вырваться, я сам к тебе приду. Никуда не уходи: я сейчас буду!

И он вихрем вылетел из дома, оставив позади Анжель, которая причитала:

— Месье! Месье! Ваш шарф!.. Ваша трость!..

Он так быстро добежал до улицы Висконти, что, оказавшись у дверей Санди, совершенно вспотел и запыхался. Арман застал дочь за мирным занятием: она расставляла книги в кабинете ЖВД. Он сразу же перешел в наступление:

— Я ждал вас вчера вечером!

Она широко открыла по-детски чистые глаза и воскликнула:

— Но, папа, у нас встреча в следующую пятницу!

Арман рассвирепел:

— Я знаю, что говорю: я отметил дату, время…

— ЖВД тоже!

— Он ошибся!

— Или ты, — сказала она с игривым упрямством. И попыталась пошутить:

— В любом случае, у нас преимущество перед присяжными: нас двое против одного!

— Мне это слишком хорошо известно! — процедил он сквозь зубы.

Она снова заговорила серьезно:

— Ты в чем-то нас обвиняешь, папа?

— Нет, ни в чем, — пробормотал он. — Где вы были, когда я ждал вас дома, как последний дурак?

— Мы ужинали у Бертрана Лебрука, — сказала она без тени смущения. — Я не была знакома с его женой. Она очаровательна. Мы много говорили о тебе…

— Очень любезно с вашей стороны, — язвительно произнес он. — Догадываюсь, что речь у вас зашла и о новом романе ЖВД?

— Разумеется!

— И о фильме?

— Бертран Лебрук не советует ЖВД заниматься кино.

— А ты? Ты его по-прежнему поддерживаешь?

— Я осторожна. Не могу решиться наверняка. Обычно я плыву по течению событий.

— Даже когда они заставляют тебя забывать об отце?

Эта фраза вырвалась у него, будто камень из рогатки.

— Ты считаешь, что я про тебя забываю? — спросила Санди с возмущением.

Чувства, охватившие ее, были так сильны, что она изменилась в лице. Санди как-то сразу постарела. Но эта внезапная перемена, вместо того, чтобы разжалобить Армана, только усилила его злость. Он посчитал, что пришло время выпустить всю горечь, накопившуюся в нем за последние месяцы невольного бездействия, разбитых надежд и глубокой ревности.

— Ты не забываешь обо мне, ты мной пренебрегаешь! — с усмешкой ответил он.

От упрека отца Санди вздрогнула:

— И все это только потому, что сейчас я больше занимаюсь ЖВД, чем тобой?.. Когда же ты, наконец, поймешь, папа, что я его люблю? Конечно, плотской любовью, но еще и за его прямоту, за энтузиазм, за талант! Его работа увлекает меня, и я горжусь его успехом! Жизнь кажется мне более полной с тех пор, как я принимаю участие в его проектах, его тревогах, радостях, с тех пор, как я пытаюсь содействовать его карьере своими скромными средствами… И от этого я люблю тебя не меньше, не меньше восхищаюсь тобой, просто вас теперь двое в моем сердце… Я мечусь… я… я…

Она искала точное выражение и, в конце концов, сказала, смеясь:

— Я разрываюсь! Разве это преступление?

Каждая фраза Санди ранила Армана, как пощечина любимой женщины. И оскорбление было тем горше, что эта женщина была его дочь. Он не мог безропотно снести обиду.

— Нет, нет, — пробормотал он. — Это не преступление! Со временем я свыкнусь, обещаю! Я только с виду слаб, но желудок у меня крепкий: я все проглочу, все переварю… Через несколько дней никаких следов не останется: ты тогда можешь сколько угодно забывать мне звонить, заходить ко мне, читать мои книги, я не буду возражать!

Он сознавал, что переходит все границы, но, глядя в лицо Санди, которое постепенно искажалось от гнева, он еще более распалялся.