Шипы в сердце. Том второй - Айя Субботина

Тело работает на рефлексе: «Моих. Трогать. Нельзя».

Кулак врезается точно ему в висок — без жалости, без предохранителей, так, что гниду раскручивает как юлу.

Он падает на асфальт на спину, как жук.

Начинает пьяный визг, но тут же осекается, когда склоняюсь над ним и смотрю четко глаза в глаза. Боковым зрением фиксирую возню, которую успокаивает мой очень вовремя подъехавший «безопасник». Еще мне не хватало с ментами разбираться из-за того, что я реализую свое законное право отпиздить ёбаную тварь.

Для начала.

— Ты, — говорю тихо. Очень тихо. — Ты сейчас заткнешься. Сядешь в патрульную машину. И будешь, сука, писать завещание и молиться, чтобы с ними все было в порядке. Потому что если с моей жены и дочери упал хоть волос, я тебя уничтожу. Сотру твои кости в ёбаный порошок, а ты будешь скулить и жалеть, что не сдох в этой аварии.

Он бледнеет. Пытается что-то вякнуть, но слова булькают в кровавой каше, которой стало его лицо.

Я дергаю головой в сторону «безопасника».

— Саш, — собственный голос сейчас звучит как лязг затвора, — этого — оформить по полной. Алкоголь, превышение, покушение. Юристам фас. Выясни, кто эта сука. Хочу знать о нем все. Через час.

Я ему кадык зубами выгрызу, блять.

— Понял, Вадим Александрович.

Забываю о нем. Он больше не существует. Он — труп, просто еще не знает об этом.

Иду к своим.

Кристина поднимает голову. Ее судорожный всхлип слышу даже с расстояния.

Но в зеленых глазах почему-то не радость и не облегчение.

Там мечется паника, подстрекаемая начавшей резко дрожать нижней губой.

Смотрит на меня, потом мечет взгляд в сторону разбитого «Бентли», потом снова на меня.

Сжимается, как улитка без панциря.

— Вадим… — еле слышу ее слова, когда нас разделяет всего пара шагов. Начинает тараторить быстро и сбивчиво. — Прости… Я… я взяла машину… без разрешения… Я все… всегда… порчу…

Она плачет — беззвучно и как-то обреченно.

Слезы текут по щекам, размазывая грязь и кровь.

Ты серьезно из-за машины так убиваешься, коза? Сидишь тут, истекая кровью, едва живая, явно спасшая мою дочь, и думаешь, что я буду орать из-за куска железа?

Я опускаюсь перед ней на колени, прямо в грязь и мазут, в осколки стекла.

— Тише… — Мой голос голос тоже хрипнет.

— Я была… осторожной… клянусь! — лепечет Барби — и начинает трястись с новой силой. — Я знаю, как ты… любишь эту… машину… Прости, пожалуйста… пожалуйста, пожалуйста…

— Барби… помолчи, — шепчу я, запускаю пальцы ей в волосы и прижимаю лицом к своему плечу, лишая ее возможности в принципе открывать рот.

— Папа, это не она! Не ругай ее! — Стаська, наконец, выпадает из ступора, отлипает от Кристины и бросается мне на шею, рыдая в голос. — Она нас спасла! Там была собака… огромная… она хотела нас съесть… Кристина ее била… зонтом… а потом Зевс…

Слушаю ее сбивчивый пересказ — и волосы на затылке становятся дыбом.

Перевариваю, пока Стаська выпускает пар словами через рот, а Барби — молча всхлипывая мне в плечо.

Связываю, что сначала на мою жену и детей напала ёбаная дикая скотина, потом эта же скотина отправила в реанимацию моего добродушного пса, а в завершение…

Я смотрю на «Бентли» — весь удар пришелся в водительскую дверь и крыло. Если бы она не вывернула руль… «Лексус» вошел бы в пассажирскую дверь. Там, где сидела Стаська.

А если бы не класс безопасности моей машины, я обнимал бы сейчас не свою Барби, а труп.

У меня в башке столько картинок с подписями «А если бы…?» — и на каждой пиздец. Никогда в жизни меня так тотально не крыло. Есть ощущение, что любое касание ко мне перерастет во взрыв с воронкой до самого ядра глубиной.

— Так, молодой человек, девушку нужно госпитализировать, — слышу над головой сиплый и очень не молодой мужской голос.

Над нами стоит врач в костюме скорой — седой, сосредоточенный, но явно понимающий, что со мной сейчас нужно аккуратно. Адреналин реально так жестко ебашит в голову, что приходится зажать внутренний «ручник», чтобы не наломать дров сгоряча.

Врач.

Кристина в крови.

Двое санитаров подкатывают к нам носилки, но я не хочу отпускать ее еще хотя бы минуту. Подхватываю на руки, прижимаю к себе, видимо, немного не рассчитав силы, потому что она негромко вскрикивает и от боли закусывает губу.

— Прости, Барби, я пиздец какой неуклюжий медведь, — в горле дерет.

— Все хорошо, — улыбается она, все еще морщась. У нее явно что-то с плечом, потому что оно бесформенно и вяло как будто стекает вниз от ее ключицы. — Прости за машину, Авдеев…

— Да насрать мне на машину, — рычу я. — Это просто долбаное железо. Плевать вообще. Хочешь, я тебе завод куплю?

— Зачем мне завод? — она часто-часто моргает, как будто пытаясь не расплакаться.

— Чтобы больше не говорила глупости. Будешь тачки бить кажущую неделю, только бутылками от шампанского.

Я несу Барби к «скорой», почему-то с паникой отмечая, какая она пугающе легкая. Такая маленькая и хрупкая, что кажется, даже я могу переломить ее своими грубым руками.

Стася идет рядом, прижимая к груди какой-то грязный шарф.

— Зевс в клинике… — снова всхлипывает Кристина. — Утром нужно приехать, проведать, если вдруг… его не отпустят домой. Он же там… совсем один, понимаешь? Ему там… плохо…

— Я разберусь.

Я, блять, со все разберусь — с Зевсом, с хозяином той твари, с водителем «Лексуса».

Со всем миром разберусь.

Укладываю Кристину на носилки возле машины «скорой», с огромным трудом заставляю себя сделать шаг назад, обхватываю ладонь Стаськи, которую она ту же сует мне в руку — уходить она тоже не собирается.

Врач начинает разрезать джинсу на ноге Крис. Мой взгляд падает на глубокую рваную рану от укуса — от бедра, вниз, через колено. Такое чувство, что по ее коже прошлась не собачья пасть, а какой-то остро отточенный винт, кожа вспухла, налилась и стала синюшной.

Меня передергивает.

Почему все это случилось когда меня не было рядом?!

— Это совсем не больно, — через силу улыбается Крис — наверное, на моей роже написано что-то такое, что меня срочно нужно в этом убедить. Только ее наигранная бравада как-то совсем не вяжется с белыми обескровленными губами. Но Барби все равно продолжает: — Я крепкая, Авдеев. Я же… актив, помнишь?

Она пытается шутить даже на грани обморока.

Пока руки врача что-то колдуют над ее ногой, я беру в ладони ее руку — грязную, в