Кристальный пик - Анастасия Гор

— Не знаю, — пожал плечами Селен, и я разозлилась.

— Так подумай! — И указала кивком на губчатые стены, что были не чем иным, как костями самого старого дракона, которого мне только доводилось встречать. — Ты говорил, что Сенджу и раньше бывал здесь, еще до окаменения. Вы встречались, когда ты был еще туманом, верно? Что ты слышал? Что он рассказывал тебе или кому-либо? Предупреждал ли о чем-то?

Селен вздохнул устало, но призадумался. Потер костяшкой указательного пальца ямочку под нижней губой, все еще бруснично-красной от моей крови, и неуверенно произнес:

— Я мало что знаю о Сенджу, кроме того, что это он породил нас с тобой и что он же хотел нас убить. Помню только, когда я уже был, но самого себя у меня еще не было, — извини, не знаю, как сказать иначе. — Сенджу часто говорил солнцу: «Расколотое надвое рано или поздно разбивается на еще тысячу частей, но если починишь два, то починишь и тысячу». Такое тебя устроит, госпожа?

Я снова стиснула платье в пальцах — на этот раз от облегчения — и бегло глянула на свое отражение в сдвинутом трюмо.

Вот что такое красные пряди волос — те самые осколки. Осколками было и Увядание, от которого всему Кругу предстояло пережить самую голодную зиму за тысячу лет; и те люди, которыми Селен тщетно пытался заполнить пустоту нутра, меняя плоть на плоть, но не в силах обрести душу; и боги, сгинувшие по той же причине. Все это — последствия неверно законченного ритуала принца Оберона и Сенджу. Мелкие колючие крупицы того, что однажды разбилось пополам.

— Я никогда не хотел, чтобы ты страдала, — прошептал Селен, и каким-то образом дистанция, разделяющая нас, исчезла. Я поняла: то, что я до сих пор не переваривалась у него в желудке, было вовсе не моей победой, а его снисхождением. Но час настал. Пальцы Селена легли на мою изувеченную щеку и висок, под которым, в уголке глаза, снова собралась слеза. — Обещаю, все закончится быстро. Ты станешь моим сердцем, и я буду бережно носить тебя в себе. Ну же, драгоценная госпожа, — Селенит наклонился к моим губам. — Накорми меня собой.

Я закрыла глаза и отпустила все на свете — руки, шерстяную нить с мизинца, драконью кровь, закипающую в жилах. Селен поцеловал меня так же нежно и неловко, как до этого…

Но в этот раз я укусила его первой.

Платье на мне затрещало по швам, разорвалось и опало. Тело покрылось светлой, как пшеничные колосья, чешуей. Огонь, в котором сгорали мои внутренности и вся моя людская суть, вырвался наружу. Он вывернул наизнанку ребра, сломав их, и стал ломать челюсти, превращая их в клыкастые пасти. Те зубы, которые вытолкнули изо рта мои собственные, были размером с охотничью стрелу каждый. Я легко вонзилась ими Селену в лицо, обхватив всю щеку от линии губ до брови разом, и погрузила серповидные когти ему под лопатки, насадив на них, как на крюки, чтобы он не мог вырваться.

— Рубин! Что ты делаешь⁈

— Это не я принадлежу тебе! — закричала я, раздирая его заживо, как он раздирал меня. — Это ты принадлежишь мне! Ты — моя часть. И я верну тебя себе!

Проклятье, что знало лишь голод, вдруг узнало, что значит страх. Наконец-то его испытывала не я. Селен испустил вопль сразу десятком голосов, словно не знал, какой из них подействует на меня, и стал биться с такой силой, что проломил нами, сцепленными вместе, и мебель, и несколько стен. Но так и не освободился. Хватка моя больше не была человеческой, а ни один дракон не упустит свою добычу. Челюсти, когти и задние лапы с остроконечным хвостом, обвившимся вокруг Селена петлями, держали его намертво. Весь ужас и все отчаяние, от которых я металась во снах по подушке год напролет, обернулись яростью. То, что я делала, было одновременно и возмездием, и естественной природой всех вещей — соединяться и возвращаться к началу.

— Отпусти меня! Все должно быть не так!

Я оторвала от него кусок, проглотила и тут же оторвала следующий; не жуя, не раздумывая. Дробила клыками кости с суставами и наполняла желудок омерзительной безвкусной плотью, выпивая даже кровь, которую Селен набрал из тысяч других людей по всему континенту. Тем самым я будто и впрямь возвращала отнятое: очень скоро сопротивление Селена стало слабым и вялым, и ни одна из ран, которые я нанесла ему, так и не зажила. То, что должно быть целым, наконец-то целым и становилось, и даже его проклятая природа не желала препятствовать этому.

— Это тебе за Матти! — прорычала я, утратив и человеческий голос, и облик, но зная, что Селен все равно услышит и поймет меня, пускай от его головы и осталась лишь челюсть, а от тела — половина туловища. — Это за Ллеу! — Еще один кусок был вырван и съеден вместе с костями и хрящами. — А это за Кочевника! — И еще один. — За Совиного Принца и всех богов!

— Ты… — Селен улыбнулся остатками того, что некогда было его ртом. — Ты все равно такая красивая, Рубин.

«То, что он с тобою сделать хочет, сделай с ним».

И я сделала. Я не оставила от Селенита ни крошечной его части — все разорвала, раскрошила и съела. Сначала голову, чтобы алые глаза больше никогда не смотрели на меня с тем одержимым и болезненным обожанием, с каким смотрят звери, не люди; затем я перегрызла шею, руки и белоснежную грудь с тонкими ключицами, а после добралась и до всего остального. Крылья остались сложенными, прижимаясь к спине, чтобы не задевать свод пещеры, а хвост сгребал останки вокруг, дабы я ничего не забыла и не упустила. Боясь, что Селен вернется, я вылизала даже кровь на полу, и в конце концов передо мной остались лишь обломки слишком твердых и широких косточек, не пролезающих в горло, да лоскуты порванной одежды. То, что всегда было пустотой, в нее же и превратилось.

Спустя время, пока я облизывалась и на всякий случай проверяла щели в полу, драконья чешуя растаяла. Ко мне вернулась отринутая человечность и человеческое естество, крошечное голое тело в залежах костей и крови. Оно смотрело на меня из надколотого