Серебряные фонтаны - Биверли Хьюздон

Неделю спустя, после обеда, ко мне пришла бабушка Витерс. Она сказала, что прослышала о моей болезни и пришла ко мне в сиделки. Хрустя корсетами, она уселась в кресле и принялась за вязание.

– Это свитер для младшего сына Эди, – она уставилась на меня своими проницательными темными глазами. – Ох, и плохо же вы выглядите, моя леди. Вам пришлось отнять от груди младшенького, – осмелюсь сказать, это вы по нему скучаете.

Лежа и глядя, как ее корявые пальцы постукивают костяными спицами, я снова стала девочкой и вернулась в Боррель к бабушке. Бабушка Витерс была не моей бабушкой, но выглядела как все бабушки на свете, как бабушки других девочек. В своем опрятном черном платье, с белыми волосами, выбивающимися из-под платка, она была спокойной и неизменной, выглядела доброй, мудрой и надежной. У меня возникло чувство, что бабушка Витерс стала мне ближе, чем прежде.

Слезы слабости потекли по моим щекам, и я призналась:

– Да, я скучаю по Джеки. Бабушка Витерс покачала головой.

– Вот увидите, лучше сделать это заранее. Когда его светлость вернется домой, у вас не будет времени нянчиться, – она закончила ряд и перевернула вязание. – В первые недели не успеете вы натянуть панталоны, как он тут же снова их стащит. Они все такие, когда возвращаются домой – все четыре года войны хотят наверстать одним разом, – она фыркнула и наклонилась ко мне, чтобы дать совет: – На вашем месте, моя леди, я вообще бы несколько месяцев не надевала трусики. Чтобы возни было меньше.

– Но, миссис Битере, я не могу... Она погрозила мне пальцем.

– Знаю, знаю. Как я сама всегда говорю, жена не должна баловать мужа, иначе он сядет ей шею. Но вы ведь тоже долго жили без этого, почему бы и вам не порадоваться? – она опустила вязание. – Вы всегда сможете приструнить мужа, когда на подходе будет еще малыш и ваши потребности поутихнут. Вы не возражаете, если я выкурю трубочку, моя леди? – она полезла к себе в карман.

– Конечно, не возражаю, миссис Битере. Только, только... – за меня говорило мое бессилие, а она выглядела такой мудрой и всезнающей, – он сказал, что больше не придет ко мне в постель, – мне пришлось повторить это – она сначала не расслышала. – И еще он сказал... – мой голос срывался, когда я говорила ей ужасную правду, – он сказал, что больше не любит меня.

Бабушка Витерс непонимающе уставилась на меня.

– Как такое могло случиться? Вы следите за своей внешностью, а он – мужчина, – ее лицо недоуменно вытянулось. – Не потерял ли он яйца из-за ранения?

– Что?!

– Видите ли, у одного парня из Тилтона куском шрапнели срезало яйца подчистую. Член-то остался, да толку в нем нет, болтается, как мокрая тряпка, – она покачала головой. – Нет, с вашим мужем этого не случилось, потому что он сделал вам малыша уже после ранения, – она фыркнула. – Эта языкастая сплетница Этти Невитт болтает, что вы снова сошлись с молодым его светлостью, но народ знает, что это чепуха. Арнотт так разозлился на нее, что чуть не выставил из коттеджа. Сказал, что видел, как вы виснете на шее у старого его светлости и воркуете как голубка, – бабушка Витерс снова покачала головой. – Да что там, многие девчонки разок-другой оступаются перед замужеством, но стоит им надеть кольцо на палец, как они сразу становятся степенными. Кроме Этти Невитт, а теперь она пытается очернить и вас.

– У меня и в мыслях не было супружеской измены.

– Да, мы с Мод так и подумали. Внебрачные связи – обычное явление, особенно, если девушка такая хорошенькая, как вы. Я знаю, что говорю, в молодые годы, я тоже была милашкой. Но, скажу, потом я повела себя достойно, ведь супружеская измена – это нарушение заповеди. Заповеди нарушать нельзя.

– Он думает, что я это сделала.

– Ну, что еще от него ожидать? Мужчины в этом деле – дураки, все до единого, – бабушка Витерс презрительно фыркнула. – Что за причуда заставила его сказать, что вы должны обходиться без этого! С ним все в порядке, он годами обходился без женщины, он привык! Но вы-то, в ваши годы, наверняка хотите развлечься. Кроме того, для вашего здоровья вредно обходиться без этого. А он ваш муж, его долг – обеспечивать это, – она оглядела мою спальню. – Знаете, моя леди, мне всегда казалось, что господа засовывают член себе в задницу, в таких-то огромных домах, где так легко держаться подальше от жены. Таких проблем нет, если делишь с мужем постель, как повелел Бог, – она пожала плечами. – А что касается его светлости – он, как и его папаша, из тех, кто готов отрезать себе нос назло своему лицу. Я знаю, почему он это сделал – он готов ущемить себя, лишь бы заставить страдать вас.

Бабушка Витерс была права, все было безнадежно. Я тихо заплакала.

– Не надо, не надо, моя леди, – прикрикнула она на меня. – Слезы не помогут – где ваш характер?

– Но вы сказали, что с этим ничего не поделаешь.

– Я не говорила ничего подобного. Конечно, с этим можно справиться – такая возможность есть всегда. Первым делом нужно перестать грызть себя. Может быть, вернувшись, он в первую же ночь придет к вам и устроит такое приветствие, что к утру вы будете мечтать, чтобы он поскорее ушел и дал вам отдохнуть.

– Он не придет, – горестно покачала я головой.

– Да, подозреваю, что не придет – я его знаю. Тогда, если он все еще будет дуться, вам нужно сделать первый шаг.

– Но я уже пыталась – когда Лео оставил меня, я пошла к нему в спальню, но он выгнал меня.

– Вам, нужно было вести себя похитрее, моя леди. И больше не переживайте об этом. Я сейчас схожу к Мод, а вместе мы что-нибудь придумаем. Подождите и увидите – мы все уладим. Клара вот-вот принесет вам чай, так что вытрите глаза и постарайтесь улыбнуться.

Мне удалось улыбнуться, потому, что она наконец подала мне надежду.

На следующий день мне стало лучше, и доктор Маттеус разрешил мне вставать, а еще через неделю я выздоровела полностью.

В прекрасный весенний день начала апреля я прочитала добавочную строчку в еженедельном письме от Лео. «Будь добра известить Селби, что я вернусь домой через две недели». Он возвращается домой, Лео возвращается домой! Несмотря ни на что, мое сердце затрепетало от восторга.

В этот день после обеда я пошла к разрушенному дому. Стоя, там во дворике, я смотрела на мраморную статую французской графини и, казалось, слышала ее голос, как много лет назад в Борреле. Но теперь ее нежный, печальный голос умолял меня: «Пожалуйста, дайте ему любовь, которой не могла дать я, потому что Леонид так нуждается в любви».

Взглянув в ее прелестное мраморное лицо, я сказала: «Я попробую еще раз, обещаю». И на мгновение мне показалось, что губы статуи изогнулись в легкой улыбке.