Война герцогинь. Книги 1-2 - Жюльетта Бенцони

— Но ее же никто не принуждал к этому!

— Она очень некрасива и знает это. Несмотря на внешность, у нее было немало поклонников, но она не верила, что они на самом деле заинтересовались ею, а не ее наследством.

— А младшая сестра? Такая же уродина?

— Нет, получше. Бутвилю не придется прикрывать ей лицо подушкой, когда он вздумает оказать ей честь, он ведь тоже не Аполлон. Герцогство заслуживает подобных усилий.

— Совершенно с вами согласна. Теперь остается узнать, какими чарами вы надеетесь получить от монахини согласие?

— У меня есть кое-какие соображения на этот счет. В надлежащее время мы поговорим об этом. А начну я с того, что напишу письмо папе. Нужно особое разрешение, чтобы освободить Мари-Луизу от навечно данных ею обетов.

— А что если, покинув монастырь, она сама захочет выйти замуж за моего Франсуа?

— Потому что ей будет предложено нечто гораздо лучшее…

— Что значит лучшее? Чем дальше, тем меньше я понимаю!

— Один бог знает, как вы несносны! Не можете послушать меня и пяти минут, не перебивая! После того как она снимет монашеские одежды, ей будет предложено место в свите королевы, титулы, ранг принцессы и привилегия табурета при дворе.

— И она поспешит найти себе супруга, гораздо более богатого, чем мой брат!

— Кажется, я просил вас пять минут помолчать, — яростно прошипел Конде. — Дайте мне договорить до конца! Все эти чудеса она получит только в том случае, если станет канониссой аббатства Пусе. А им запрещено выходить замуж. Ну что? Как вы находите мою идею?

— Слушать вас одно удовольствие! Вот только возможно ли это на деле? Во-первых, папа…

— Я напишу ему завтра утром.

— А почему не сегодня вечером?

— Потому что вечером я надеюсь на малую толику вознаграждения за мою блестящую идею. И напоминаю вам, что как только отошлю письмо, я сразу отправлюсь в Фонтенбло, чтобы показать, каким примерным придворным я становлюсь.

Принц схватил свою возлюбленную в объятия и принялся целовать. Между двумя поцелуями она успела возразить.

— Не слишком обольщайтесь! Вам мало подходит образ жизни придворного.

— Может быть, и так, но сейчас не время быть строптивцем. Не забывайте, что от нашего чудесного плана не останется камня на камне, если король будет против. Кто хочет успешного завершения, принимает любых помощников. И я не скрою от вас, что мне очень нужна ваша поддержка!

Изабель щедро поддержала принца.

В четверг двадцать шестого августа 1660 года новобрачные король и королева, накануне покинув Фонтенбло и переночевав в Венсене, заняли место на двойном троне, оббитом шелком, затканным королевскими лилиями с золотыми искрами. Его воздвигли на холме в центре просторного луга, примерно на середине дороги от замка до ворот Сент-Антуан[66]. Молодые были одеты с необычайной роскошью, но в этот день, когда Парижу предстояло познакомиться со своей королевой, Людовик по собственному волеизъявлению позволил Марии-Терезии затмить блеск своей королевской особы.

На юной королеве было платье из черного атласа, расшитого жемчугом и драгоценными камнями. Бриллианты сверкали на ее еще девичьей груди, в ушах, на запястьях и на пальцах маленьких рук. Сияли они и в ее пышной прическе, позволявшей любоваться чудесными золотистыми волосами. Корона на ее голове испускала множество разноцветных лучиков в ответ на лучи утреннего солнца. Людовик был в одежде, затканной серебром, с одним-единственным бриллиантом, поддерживающим белые перья на шляпе.

Королевская чета приняла поздравления от городских гильдий, а потом терпеливо выслушала приветственную речь канцлера Сегье, облаченного в золото с головы до ног. Сегье был неколебимо уверен, что это торжество касается не одного короля, но и его, Сегье, тоже. Ни для кого уже не было секретом, что конец Мазарини близок, и канцлер считал, что место первого министра по праву принадлежит ему. После церемонии приветствия королевская чета должна была проследовать в Лувр в сопровождении пышного кортежа. Мария-Терезия заняла место в карете, «более прекрасной, чем подают солнцу», а ее супруг с видимым удовлетворением вскочил на великолепного каракового коня и вольтижировал под восторженные крики рядом с каретой.

Свиту короля составляли главный камергер, капитан отряда телохранителей, восемьдесят лучников-шотландцев, за которыми ехали Месье, брат короля, а за ним три принца крови: де Конде, его сын, юный герцог Энгиенский, и его брат, принц де Конти, недавно женившийся на племяннице Мазарини.

Изабель, как она и предполагала, заняла, по приглашению Анны Австрийской, место на одном из балконов особняка Бовэ, который был превращен в королевскую трибуну. Все балконы особняка были обтянуты пурпурным с золотом бархатом. Самые знатные дамы, герцогини и принцессы, заняли места на двух центральных балконах, на одном из которых восседала королева-мать вместе с королевой Генриеттой-Марией Английской и ее дочерью, принцессой Генриеттой, а на другом кардинал Мазарини. Пурпурные, сверкающие бриллиантами одежды кардинала лишь подчеркивали нездоровый землистый цвет его лица. Рядом с кардиналом стоял дон Луис де Харо и толпа иностранных послов.

Изабель с волнением приблизилась к королевам, чтобы с ними поздороваться. Она в первый раз виделась с Анной Австрийской после своих злоключений, но королева-мать встретила ее тепло и радушно.

— Мы рады видеть вас, милая герцогиня! Нам известно, сколько страданий выпало вам из-за ваших попыток вернуть Франции мир, а ее самому славному воину место, какое он никогда не должен был покидать. Видеть вас нам всегда отрадно.

— Какое счастье, — прибавила Генриетта-Мария, — что вы не позволили безумству моего сына увлечь себя в Англию, когда он был всего лишь странствующим принцем. Ваши несравненные достоинства посредницы погибли бы в туманах Англии.

— Я никогда не чувствовала себя достойной такой чести, Ваше Величество, но кроме того, никогда бы, как мне кажется, не могла покинуть Францию. С тем большим восхищением я взираю на мужественную королеву Англии, столь великолепно носящую ее корону. Другого и нельзя было ожидать от дочери всеми любимого и всеми оплакиваемого Генриха Четвертого.

Изабель заняла место на балконе, где сидели герцогиня де Навай, герцогиня де Креки и госпожа де Мотвиль, которая хотя и не была герцогиней, но была наперсницей и любимой подругой королевы-матери, что стоило титула герцогини. Изабель была в прекрасных с ней отношениях и не замедлила задать вопрос, который немало удивил госпожу де Мотвиль.

— Я не вижу моей кузины, герцогини де Лонгвиль, — сказала Изабель. — И супруги господина принца. Неужели они не были приглашены?

— Вы должны быть осведомлены об этом лучше меня! — воскликнула та в ответ. — Судя по слухам, госпожа де Конде вновь лежит в постели из-за неблагополучных родов, а госпожа