Океан для троих - Реджи Минт

— Тогда смотри, — Морено склонился над столом и рассеянно выстроил из солонки, перечницы и колец для салфеток подобие военной диспозиции. — Ты знаешь свой борт, без трепежа, но не учла одно — мы “Свободу” не знаем. Я когда по своей “Каракатице” хожу — я пятками каждую доску чувствую: где что не так, где какой трос скрипит не так, как обычно, где фонарь криво повесили или линь не закрепили. А тут — все чужое. Не поверишь, с утра я час потратил на то, чтобы понять — какие из пушек порченые.

— По левому борту, вторая и четвертая.

— Вот, а ты только мимо прошла — уже поняла, где тухло. Чужой корабль как чужая жена — пока сообразишь, как на ней скакать, уже муж со службы вернется. А там, на линейных — все ученые, все знают. И я приказал перестраховаться: тем более такой подарок судьбы — порох для форта.

— Там были люди.

— Для тебя. Для нас они не люди, как мы для них. Впрочем, и для тебя тоже. Пираты, дно дна, — усмехнулся Морено. — Давно такого фарта не было, жаль только, что с удачей в прикупе ты идешь. Нас бы догнали и зажали с двух сторон. И “Свобода” при всех своих буферах с криворукой командой не срослась бы. Да, я так считаю и уверен в этом. Мы бы пошли на дно. Или обратно на виселицу. Так что хочешь кого-то наказывать — наказывай меня. Это было мое решение, а команда тут ни при чем. Им сказали — они сделали.

Дороти откинулась в кресле, немного подумала, послушала плеск волн о низкие скалы бухты, в которую зашла “Свобода”, и сказала:

— Ты страхуешься. Боишься Черной Ма. Боишься, что ошейник решит, будто вы нарушили слово.

Морено спорить не стал, облизал губы и залпом допил приторное вино.

— Верно, моя прекрасная. С уставом и порядком ты хорошо придумала — теперь не дернешься. Да оно нам и не надо — нам бы “Каракатицу” вернуть. Но причалы и фрегаты мы взорвали без твоего прямого приказа. И ты на нас злишься. И до сих пор в ярости, хоть и скрываешь. Черная Ма такие вещи чует — сутки-двое, и она ответит на твою злость. А я не хочу, чтоб мои люди пострадали.

— Что ты предлагаешь? — до Дороти дошло, что Черный Пес сейчас серьезен, насколько вообще может быть серьезен пират. — Из пепла корабли обратно не вернуть. Это были королевские корабли, и моя клятва как офицера…

— С этим как раз не сложно: перед тем как уйти в рейд, мы заглянем на архипелаг за водой и провизией. Трюмы-то у нас пусты. А уж там по самым грязным кабакам в двадцать ртов запустим сплетню о том, что взяли тебя в плен. Как заложницу. На нашу совесть сожженные корабли грузом не лягут — по нам и без того веревка плачет. Так что пусть для всех командор Дороти Вильямс будет пленницей Черного Пса. У сплетен быстрые ноги — за пять дней вся округа будет знать про это. Так что после того, как твой драгоценный полковник Филлипс спляшет танец на мачте, репутация твоя будет чиста как храмовые простыни.

— Предположим, — Дороти осознала всю щедрость предложения и прищурилась. — А ошейник?

— Можно успокоить твою злость. Унять, накормить. Злишься-то ты на меня, верно?

Дороти кивнула, но молча, хотя уже понимала, к чему ведет Морено. Внутренний голос, переполненный мстительной желчью, очень хотел, чтобы Морено сказал все сам. Поэтому она просто вопросительно приподняла брови, предлагая продолжать.

Тут самообладание Морено дало трещину, и он оскалился — еще бы, такие танцы на собственной гордости не всякий выдержит, тем более вспыльчивый южанин.

— Ну значит, и наказывать будешь меня. Чужая боль свою злость хорошо лечит. Отведешь душу, может, и Черная Ма передумает, остынет.

Дороти продолжила молчать, точно размышляя. Хотя внутри уже решила и была согласна — ей тоже не хотелось хоронить кого-то из команды. Обратно из пепла кораблей не соберешь, верно. Но виновник должен быть наказан. Где-то под рубашкой стало внезапно жарко. И Дороти осознала, что, скорее всего, какой-то ее части — той, которая куда ближе к демоническим соблазнам — нравится мысль наказать Морено. И к справедливости и возмездию это “нравится” никак не относится.

Дороти поспешила запить сухость во рту вином. И снова промолчала. Настоящее наказание начинается не с удара, а с ожидания. Это она по себе знала.

До Морено дошло, что ему придется самому предлагать варианты, и кажется, это взбесило его больше всего остального. Взбесило и смутило одновременно. Он встал, нервно прошелся по каюте из угла в угол, зацепил ногой ковер, с трудом удержал равновесие, тихо выругался и наконец остановился у открытого иллюминатора, сцепил руки за спиной и спросил, не оборачиваясь:

— Как тебе больше понравится, командор? Можно при всех, на палубе. Можно тут. Кнут есть у Саммерса, он одолжит.

— Можно, конечно, и на палубе, — точно задумавшись, повторила Дороти, тут же ярко представив себе, какими глазами будет смотреть на нее команда, если с головы их обожаемого капитана упадет хотя бы волос. Еще помолчала, но потом решила, что хватит: довести Морено до бешенства, конечно, хотелось, но сейчас это было некстати. — Но полагаю, мы обойдемся моей каютой и обществом друг друга. Закрой иллюминатор. Не думаю, что у нас получится что-то скрыть от команды, но дверь в каюту мне еще дорога — а твои парни выставят ее на раз, стоит им услышать…

Морено захлопнул окно, закрыл латунную задвижку, чуть заметно выдохнул и возразил:

— Не услышат, но…

— Тогда здесь и сейчас, — кивнула ему Дороти, при этом не делая даже попытки встать из кресла. Наоборот, налила себе еще вина. Потом небрежно указала Морено на рубашку и сказала: — Лучше снять. Для полноты ощущений.

Морено, словно не верил, что она согласится, замер на секунду, постоял, перекатываясь с носка на пятку, точно решал что-то внутри себя, но потом вроде как решил, прищурился, но уже не нервно, а словно что-то задумал, и кивнул. И начал снимать рубашку.

До Дороти дошло, что в игру, которую она затеяла в ответ на в общем-то пристойный вариант решения их проблемы, могут играть двое. Вернее, уже играют.

Морено снимал рубашку не торопясь, но почему-то каждое движение точно отпечатывалось у Дороти в сознании. Вот алой змеей виток за витком на пол каюты упал пояс, зацепился за ручку кресла, да