Не в счет - Регина Рауэр

— Ключевое, что ещё… Скоро будет, — Ивницкая, сидевшая напротив меня, протянула, будто напророчила, зловеще и негромко.

По крайней мере, после она уверяла, что это было негромко и случайно. Себе под нос она сказала.

Однако, услышали все.

И смехом грохнули.

Причём тоже все, включая Яшу-няшу, который даже то, что под парту, дабы дотянуться и Ивницкую пнуть, я сползать начала, комментировать не стал.

Только покачал головой, пряча добродушно-снисходительную улыбку:

— Ой, дети…

Пожалуй.

Тогда мы ещё не стали взрослыми до конца. Тогда мы ещё только учились. Тогда самым страшным была пересдача и академ, а не глаза пациента, которые закрывать приходилось своей рукой.

И это тогда, после той пары, Ивницкая стала именовать меня женой Глеба или Алиной Измайловой, а его — моим мужем.

Он же никогда не возражал.

[1] Топографическая анатомия и оперативная хирургия.

3 часа 57 минут до…

Я меряю шагами спальню.

От окна и до стены.

Мимо кровати и приоткрытой двери, за которой только мама и Адмирал. Они стоят у окна, говорят тихо, и до меня долетают лишь обрывки их фраз.

— Сань, ну не реви, — Адмирал просит жалобно и несчастно.

Он обнимает маму.

Или, что точнее, сгребает в медвежью охапку руками, а она, чуть поворачивая голову, прижимается щекой к его плечу. И можно согласиться с Енькой, что на настоящего медведя наш Гриша взаправду похож.

И даже парадная белая форма этого впечатления не меняет.

— Жёнам офицеров со времен Петра по уставу не положено реветь.

— Думаешь, хорошо придумал, да?

— Ну…

От стены к окну я иду обратно.

Ступаю босиком, в одних чулках, по нагретому от появившегося солнца полу, придерживаю, приподнимая, длинный подол платья, обхожу сброшенные туфли, в которых ещё так долго мне ходить придётся.

И улыбку, нечестно прислушиваясь, я не прячу.

Думаю, что в первую встречу, почти четыре года назад, Григорий Андреевич на маму орал. А она отвечала металлическим и стылым голосом, в котором злость напополам с обидой всегда уловить могли только мы с Енькой.

И, может, наши кошки.

Не Адмирал, который из маминого кабинета выскочил и дверью хлопнул, пронесся мимо меня, сердито выплюнув: «Тоже мне… Александра Власовна». А мама на вопрос: «Кто это был?» ответила загадочно, но мне понятно: «По блокаднице».

Поморщилась она ещё более понятно.

Блокадница в лице Аурелии Романовны была маминой личной головной болью. И даже с поезда её сняли и доставили в больницу с кризом и аритмией, когда дежурила мама. Неугомонная Аурелия Романовна, улизнув от Адмирала и приставленной компаньонки, планировала доехать в последний раз до Уфы, куда в сорок втором её эвакуировали ребёнком.

Доехала же только до нас.

И от мамы про возраст и таблетки, которые принимать постоянно надо, она выслушала.

Адмирал, примчавшийся на следующий день, выслушал тоже.

Потребовал в ответ немедленного — невозможного, с точки зрения мамы — перевода в Питер, нормального лечения и врачей. Хотя последних в нашей глубинке, по его мнению, было не сыскать.

Молнии по больнице летали неделю, гром её стены сотрясал примерно столько же, а потом почти обосновавшийся в нашей «глубинке» Григорий Андреевич внезапно позвал маму… на свидание в ресторан.

И даже извинился.

И огромный букет из орхидей, где-то достав, подарил…

— Я поговорил с Савелием…

А вот это что-то новенькое.

И около двери, замедляясь, я притаиваюсь и хмурюсь. Говорить с моим женихом я никого не просила, это уже перебор. Но, кажется, помимо Еньки и Ивницкой он успел выдержать и «мужской, серьёзный» разговор с Адмиралом.

Если ещё Жека отметиться с разговорами успел, то моё любящее семейство ждёт злющая Алина и тарелочка для каждой светлой головушки.

Тоже мне, защитники.

— … и мама сказала, что он хороший молодой человек…

Прости меня, Гарин!

Если ты переживешь выкуп невесты, то я извинюсь перед тобой ещё раз и вполне так искренне, даже слёзно. Всё-таки выдержать без подготовки Аурелию Романовну дано не каждому. Это я точно говорю, ибо половина терапии после её десяти дней в отделении заявление на увольнение написали.

А Жека проверял на карте расстояние «Красноярск-Питер» и тихо радовался, что километров там побольше, чем «Аверинск-Питер» набирается.

Три с половиной тысячи аж.

Не зря они с Енькой туда переехали в этом году, да.

— Он хороший, но… — мама вздыхает тяжело.

Не продолжает.

А я неловко покачиваюсь, и длинные ногти в ладонь впиваются сами. Я жмурюсь до разноцветных пятен перед глазами, как в калейдоскоп смотрю.

Не надо, мама, продолжать и «но» говорить.

Его уже нет.

Есть…

Есть Гарин.

Мой жених, который галстуки сам повязывать идеально умеет, и меня тремя способами научил. А потом признался, что терпеть их, удавки, не может. Хуже только бабочки, поэтому сегодня ни тех, ни других я на нём не увижу.

Ещё…

…ещё есть долетающий через стены и двери шум, звонко-громкий голос Ивницкой, взрывы смеха, улюлюканье и подсказки-советы от друзей жениха. Енька, которая кричит, что до невесты осталось всего два шага или ключ за двести тысяч.

Жаркие споры, что кто-то охренел с расценками, кто-то жадина и скряга, а кто-то предатель, ибо предупредить о драконах в лице Еньки и Ивницкой Жека мог бы. Они ведь настоящие драконы, и золото опять же любят.

Этому возмущается уже Аурелия Романовна, обзывает кого-то «молодым человеком без воображения и денег» и защищает «бедных девочек, которым пожалели сущую малость и копейку».

«Девочки» же хохочут.

Предлагают коварно назвать пятнадцать причин для женитьбы. И без подсказок, особенно тех, что про кулинарные способности невесты.

Вот же…

О них с сарказмом подсказывает и гремит Артём Николаевич, что приехал. И до Ивницкой теперь, кажется, добраться жаждет.

Хотя не кажется.

Идею сразиться с драконами и следом утащить их куда подальше, чтоб не мешали, выдвигает именно он. Сопровождает слова делом, судя по визгу и гневным крикам Ивницкой. И в том, что Жека ему поможет, можно не сомневаться.

— Алинка, они похоже собрались брать дверь штурмом, — Адмирал, не отпуская маму, тоже кричит, объявляет весело.

— Не возьмут. Спорим?

— На что?

— На петуха из-под стола.

— Гриша, Алина! Вы как дети, — мама возмущается.

Но как-то так, без огонька.

А потому страшную гримасу, походя к ним, я только корчу, а Адмирал мне отвечает. Указывает на мой корсаж, на котором что-то есть, и за нос, когда я в который раз ведусь и опускаю голову, он меня ловит.

— Ну, Григорий Андреевич!

— Ну, Алина Константиновна! — он смеётся и дразнится.

— А я считала,