Две судьбы, одна рана - Дария Полянская

Ее тон шутливый, но в глазах - та самая материнская забота, от которой у меня неожиданно сжимается сердце. Моя мама всегда болела и не могла проявить полной материнской заботы. Но, кажется, теперь у меня есть шанс узнать, каково это.

Тёплый бульонный пар струится над фарфоровой пиалой, рисуя в воздухе замысловатые узоры. Чэнь сидит на краю кровати, держа чашу с неожиданной для его грубых рук аккуратностью. Его пальцы, обычно такие уверенные с мечом, сейчас слегка дрожат, когда черпает деревянной ложкой.

— Открой рот, — говорит он, и в его голосе странная смесь приказа и мольбы.

Я послушно подчиняюсь. Бульон — золотистый, с тонким ароматом женьшеня — обжигает губы, но это приятное тепло. Оно разливается по телу, будто возвращая к жизни каждую клеточку.

Из-за спины Чэня доносится сдержанный смешок.

Его мать и Наставница стоят у двери, наблюдая за этой сценой. В глазах обеих — странное сочетание умиления и едва сдерживаемого веселья. Наставница даже прикрывает рот рукавом, но плечи её предательски подрагивают.

— Ну наконец-то наш воин научился чему-то полезному, — не выдерживает мать Чэня. Голос её звенит, как фарфоровый колокольчик, но в нём слышится стальная нотка.

Чэнь краснеет до корней волос, но продолжает своё дело с преувеличенной серьёзностью. Его уши стали такого цвета, что, кажется, вот-вот задымятся.

Когда последняя ложка опустошена, в комнате повисает неловкая тишина.

И тут я понимаю — я даже не представилась. Как же так? Она стоит передо мной, эта величественная женщина, а я...

Я пытаюсь приподняться на подушках, но Чэнь тут же прижимает меня обратно:

— Не двигайся!

Его мать подходит ближе. Вблизи она выглядит ещё более впечатляюще — в складках её синего ханьфу играет свет, а в волосах поблёскивает нефритовая шпилька.

— Госпожа... — начинаю я, но голос звучит хрипло. — Я... я Фэй.

Это всё, что мне удаётся выдавить из себя. Внезапно я чувствую себя маленькой девочкой, пойманной на шалости.

Но её лицо смягчается. Она наклоняется и поправляет моё одеяло с материнской заботливостью.

—Я знаю, дитя. Мой сын не переставал повторять твоё имя все эти дни.

Её пальцы, удивительно мягкие для женщины её положения, на мгновение касаются моей щеки.

— Добро пожаловать в семью, Фэй.

Наставница фыркает в углу, но в её глазах я вижу что-то похожее на... гордость?

— Ну вот и познакомились, — бурчит она. — Теперь, дорогуша, можешь официально мучить моего ученика.

Чэнь издаёт звук, средний между кашлем и стоном. Его мать смеётся — лёгкий, серебристый смех, который странно сочетается с её царственной внешностью.

А я просто закрываю глаза, чувствуя, как что-то тёплое и светлое заполняет грудь.

Возможно, это бульон. А возможно — нечто большее.

И я вдруг понимаю, что резануло мой слух в ее фразе.

— Наставница, а когда он стал вашим учеником?

Наставница, услышав мой вопрос, застывает на мгновение, её пальцы замирают над чашкой с чаем. Аромат жасмина смешивается с запахом старых книг и лекарственных трав.

— Хм... — она отставляет чашку, и фарфор тихо звякает о лаковый поднос. — Это было... лет семь назад?

Её взгляд становится рассеянным, будто пробирается сквозь пелену времени. Чэнь замер у окна, его поза внезапно напряглась — видно, что и ему интересен ответ.

Мать Чэня мягко усаживается на рядом, поправляя складки своего синего ханьфу. В её глазах — тёплая усмешка.

— О, я прекрасно помню тот день, — говорит она, беря веер с изображением журавлей. — Мой сын тогда едва меч держать умел, но упрямства хватало на троих.

Лёгкий шелест веера смешивается с пением птиц за окном. Наставница хмыкает, потирая переносицу — видно, воспоминания даются ей нелегко.

— Притащился ко мне в дождь, — начинает она, и в голосе появляются нотки чего-то похожего на нежность. — Весь в грязи, с разбитыми костяшками, но глаза... глаза горели, как угли.

Она делает паузу, её взгляд скользит по фигуре Чэня, оценивая, каким он стал. В углу рта появляется что-то вроде улыбки.

—Сказал, что хочет научиться защищать тех, кто слабее. А когда я рассмеялась ему в лицо... — Наставница внезапно встаёт и демонстративно потирает бедро. — ...этот щенок вцепился мне в ногу, как голодный пёс!

Мать Чэня закрывает лицо веером, но по дрожащим плечам видно — она смеётся. Сам Чэнь стоит, покраснев до корней волос, его пальцы нервно барабанят по рукояти меча.

— Наставница! — его голос звучит неестественно высоко. — Я... я не...

— Молчи, — обрывает его старуха, но в глазах — неподдельная гордость. — Лучшего ученика у меня не было. Упрямый, как осёл, но... — она бросает на меня взгляд, — ...сердце всегда было на месте.

В комнате повисает тёплая тишина. Где-то за окном падает спелая слива. Чэнь отворачивается к окну, но я вижу, как его плечи расслабляются, а пальцы разжимаются.

Мать Чэня вдруг протягивает мне пиалу с чаем — её глаза блестят.

— Вот такой он был, твой защитник. С самого начала.

Комната внезапно становится слишком тесной. Тёплый воздух, наполненный ароматами чая и лечебных трав, теперь кажется удушающим. Я сжимаю край одеяла, ощущая, как грубая ткань впивается в пальцы.

— Так он... всегда был вашим учеником? — мой голос звучит неестественно тонко, будто принадлежит не мне.

Наставница перестаёт ухмыляться. Её глаза, обычно такие колючие, становятся неожиданно мягкими. Она отставляет чашку, и фарфор глухо стукает о деревянный столик.

—Маленькая дурочка... — начинает она, но я перебиваю, даже не осознавая дерзости.

— Вы всё это время называли его демоном! Смеялись над тем, как он... как он...

Голос срывается. В горле встаёт ком. Воспоминания всплывают обрывками — её шутки, её прозвища, её снисходительные взгляды, когда Чэнь приходил за мной.

Чэнь делает шаг вперёд, его лицо напряжено.

— Фэй, это не...

Но Наставница поднимает руку, останавливая его.

Она встаёт с характерным хрустом в коленях и подходит ко мне. Её движения неожиданно осторожны, будто она боится спугнуть раненую птицу.

— Ты права, — говорит она неожиданно мягко. — Я действительно дразнила его. Но...

Её морщинистая рука нерешительно касается моей — шершавая, тёплая, знакомя.

— ...разве ты никогда не даёшь прозвища тем, кто тебе дорог?

Я замираю. В комнате становится так тихо, что слышно, как за окном падают лепестки сливы. Где-то в глубине души понимаю — она права.