Моногамист - Виктория Мальцева

Потом пришла роковая для моей самооценки ночь: я случайно коснулся её во сне, и она так дёрнулась, словно её кислотой обожгли, потом долго крутилась и в итоге ушла спать в детскую…

Я понял, что больше не вправе насиловать её, ведь это насилие — заставлять женщину терпеть твоё тело рядом, если оно вызывает отвращение.

И я ухожу в другую спальню. С этого момента ей явно становится легче, Лера делается веселее, по вечерам даже играет с детьми, улыбается, и в одно прекрасное утро торжественно сообщает мне о том, что закончила свою диссертацию.

И тут я понимаю, кем стал для неё… Такого болота, такой трясины отчаяния в моей жизни ещё не было. Не было в моей истории ещё ни разу, чтобы женщина испытывала ко мне отвращение, а тем более ТАКОЕ…

В то утро я умер, оттого что понял: это конец. Больше действительно ничего не будет.

Спустя пару недель я напился, явился домой в три часа ночи, прошёл прямиком в её спальню и сидел на полу, глядя на неё спящую часов до четырёх, продолжая пить, а потом, как полоумный стал целовать её руки, унижая себя намеренно: у меня сердце разрывалось от желания сделать хоть что-нибудь, чтобы искупить эту вину, чтобы унять уже эту боль внутри себя, и какое счастье, что она крепко спала и не увидела всей этой ужасающей картины, потому что наверняка бы я стал ей омерзителен окончательно.

Lamb — Gabriel

А вечером я иду к Аннабель и Габи… Габи… Габи…

Все последующие месяцы до кульминационной точки моего разложения практически живу у Габриель, потому что это единственное место, где можно жить. Дома — невыносимо.

В один из вечеров мы с Габи выпиваем бутылку вина на двоих, и кажется, оба знаем, к чему всё идёт…

— Прости, прости меня, Алекс! Я так виновата! Он снится мне, почти каждую ночь снится, и я несу эту ношу сама, в одиночку! Мне так плохо, Алекс, так больно оттого, что я сотворила и совсем некого обвинить, кроме себя самой!

— Я знаю, всё знаю. Тише, тише.

Обнимаю обеими руками и прижимаю к себе…

— Не ты одна в этом виновата, ты просто девочка, которую спровоцировали взрослые и эгоистичные люди, ослеплённые своей страстью. Ты не так сильно и виновата, — прижимаю её ещё крепче.

Её лицо уткнуто мне в шею, она всхлипывает, а я вытираю обильные горячие слёзы этой девочки, так сильно пострадавшей из-за меня. Внезапно чувствую, как её губы нежно и едва заметно касаются моей шеи, касания медленно превращаются в поцелуи, и я неожиданно для себя млею… Вдруг она вздыхает:

— Как же плохо без тебя, Алекс. Как же хорошо, когда ты обнимаешь… Так спокойно, так сладко… Ты так чудесно всегда пахнешь, что хочется целовать и целовать…

И она целует… Поднимается от шеи к щеке, мои глаза сами собой закрываются, я гоню от себя любые мысли, ведь они могут нести отголоски совести, а мне так хорошо, будто вкалывают обезболивающее, и с каждым новым миллилитром мне становится всё легче и легче.

Габи целует мои губы, и я отвечаю, потому что, несмотря на депрессию, оказывается, невыносимо изголодался по ласке… Мы отчаянно целуемся, и вдруг Габриель отстраняется, смотрит мне в глаза:

— Что ты делаешь? Ты же… Ты же любишь другую женщину! Ты живёшь с ней!

Да всё это так. Но у меня в душе мерзлота. Эта другая женщина больше не любит меня и не полюбит уже никогда — я слишком сильно обидел её и убил в ней все чувства. Она никогда больше не позволит мне прикоснуться к себе. Она избегает меня, презирает и брезгует заниматься со мной любовью. У меня не было женщины уже больше пяти месяцев, и я просыпаюсь иногда заляпанный, как взрослеющий мальчишка. Мне тяжело, мне больно и уже отчаянно хочется ласки. Просто ласки, пусть даже не её, но только бы хоть кто-то приласкал. Почему бы не тебе, Габриель? Хочешь меня? Забирай! Я больше никому не нужен и валяюсь без дела…

— Пойдём наверх, в спальню? — предлагаю.

Она долго смотрит на меня, потом с силой прижимается и говорит:

— Я не хочу так. Уходи от неё совсем. Живи у нас с Аннабель. Я буду любить тебя и никогда не брошу, не предам. Я рожу тебе много-много детей и никогда, слышишь, никогда не причиню тебе боль, что бы ты не сделал! Тебя нельзя ранить Алекс! Ты итак уже весь израненный, почему она это не видит?

Я не знаю… Видит, наверное, но ей уже всё равно.

— Я сейчас не могу, уйду, но позже. Пока могу только так…

Чувствую, что мои глаза наливаются слезами, но мне плевать, совершенно наплевать как выглядит моё мужское достоинство в глазах Габи, покрывающей моё лицо поцелуями. Единственное, о чём я сейчас способен думать — «Хочу секса! Хочу, чёрт возьми, долгого безудержного секса, раз пять подряд, как минимум!».

Мы поднимаемся наверх и делаем это до самого утра, разбудив несколько раз дочку. Под утро засыпаем оба удовлетворённые и уставшие.

Будят меня поцелуи и запах готового завтрака. Габи улыбается так счастливо, что даже как будто стала ещё красивее.

— Просыпайся, соня! На работу опоздаешь, — целует меня в нос. — А я и не знала, что ты можешь… так страстно заниматься любовью! И столько раз! Теперь я знаю, почему о тебе ходят такие пикантные истории!

И только в это мгновение я понимаю, что натворил: меня не было ночью дома, впервые за всё время, как мы снова с Лерой женаты. Меня словно копьём пронзили в самое сердце: Господи, она поймёт… Она же сразу всё поймёт и, конечно, тут же уйдёт! От этой мысли у меня темнеет в глазах, в ушах шум, виски сдавило от ужаса и…страха.

— Боже, Алекс, тебе плохо?

— Нет, всё нормально… Голова просто закружилась…

— Давай я вызову врача?

— Нет.

Усилием воли заставляю себя собраться и встать, не видя от адской головной боли дороги, добираюсь до душа и привожу себя в чувство ледяными потоками воды.

Простая мысль приносит мне облегчение: какая теперь уже разница, уйдёт она или нет? Мы всё равно почти не видимся… Я давно уже сплю в спальне для гостей, мы почти не пересекаемся и не разговариваем неделями. Чего я жду? Не будет больше ничего между нами! Наивно надеяться и полагать, что она простит… Не простит! Не прощают такое… Да нет, простит, она уже наверняка и простила, просто не любит больше. Нельзя любить чудовище! А вот Габриель любит… Любит меня любого…

Пусть это будет Габриель. С ней хорошо, спокойно, надёжно. Её просто нужно любить, хотя бы немного, и она будет идеальной женой и матерью. Будет, я знаю, точно это знаю, так в чём же дело?

Luke Thompson- The Voice Of Reason

Но Лера ничего не почувствовала, не заметила, не поняла, и именно в то утро встретила меня мягкой улыбкой. Её лицо, буквально светящееся в мягком утреннем свете, чистые синие глаза, отчего-то излучающие надежду и тепло, словно давали мне обещание всё исправить, наладить, прогнать всё плохое и всё-таки спасти нас.