Пламя в моем сердце - Рита Трофимова

А ведь в той заварухе на сцене была и вина Камилы. Фил помнил, как разъярённый Макс рвался в бой с желанием отомстить. Кстати, новость о том, что у Камилы с Леоном любовная связь, стала для всех, мягко сказать, потрясением. Для Фила в первую очередь. «Ничего себе триллер», — думал он.

Создавалось впечатление, что Камила явилась в сквот не случайно. Она будто дразнила Леона, испытывала судьбу и шла в надежде на то, что её выследят.

И плевать ей было на Макса. Камила играла в свои игры и достигла цели. Шах и мат. Даже облегченно выдохнула, когда увидела тех чуваков в чёрных костюмах.

Максу наваляли так, что на следующий день он с трудом поднялся с постели. Камилу увели.

Но больше всего Макса впечатлила реакция его бывшей. Она ликовала, наблюдая за тем, как ему со всех сторон наносят удары, и даже не пыталась вмешаться, остановить расправу.

За ней пришли, а значит, она не безразлична Леону! Именно эти эмоции транслировал её торжествующий взгляд, её жестокая улыбка.

Макс кипел тихой злобой. Каких трудов Филу стоило убедить друга не наделать глупостей. Но тот отыгрался, устроил на сцене погром, и команда его поддержала. Все до одного. Фил тоже был в деле. По-другому он просто не мог, сам оказался перед выбором, и выбор этот был не в пользу Леона.

Вот только Лине не нужно было знать о тиранстве её отца. Хотя, похоже, она и сама обо всём догадалась.

* * *

В консерваторию Фил собирался не торопясь, надел чёрный костюм, чёрную рубашку и галстук в тон. Букет алых роз он купил заранее и спрятал его на балконе, вычитав где-то, что на холоде розы дольше сохраняют свежесть и не теряют вид. Лина ушла двумя часами ранее, в консе ей проще было настроиться на предстоящее выступление. Она улыбалась, но Фил замечал её напряжённость и волнение. Он сжал её в объятиях, зарывшись носом в волосы. Она пахла счастьем, утренним бризом, ромашками и тишиной. Как же ему не хотелось от неё отрываться, но…

До выхода из дома оставалось около часа, и Фил решил выпить кофе, ушел на кухню, включил телек и по привычке пощёлкал каналы. Внутри шевельнулось неясное предчувствие и на душе стало как-то скверно.

В последнее время у Фила всё чаще случались перепады настроения. Эйфория, в которой он пребывал последние месяцы, схлынула, оставив после себя щемящее чувство тревоги. Всё смешалось — реальность и мечта. Фил снова стал загоняться.

Этому, конечно, поспособствовала травма и те транки, что ему вводили в больнице, недолго, всего пару дней, но этого хватило, чтобы вызвать дискомфорт. Змей шевельнулся в утробе и всё чаще давал о себе знать — ноющей болью в висках, апатией и бессонницей.

Фил заварил кофе, уселся за стол, тупо пялясь в экран телека, но внезапно припомнил интервью Бескровной, которое показывали на днях на канале «Культура».

«Такие таланты, как Евангелина Альтман, должны быть на виду. Давно у нас не было по-настоящему одарённых пианистов, ещё со времен Темирлана и Марины Лавровой…»

Фил стиснул челюсти и прикрыл глаза. Снова имя его матери упоминалось с именем этого мудака.

Он помнил всю ту боль, которую ему причинила мать, помнил, как бесился, видя идиллию родителей после её возвращения в семью. И сам не понимал, чем так недоволен. Он ждал её, она вернулась, и он её возненавидел.

Да и ненависть ли это была? Он отчаянно, болезненно любил мать и чувствовал себя одиноким, ненужным, сталкиваясь с её отстранённостью и холодностью. Она была зациклена на своих переживаниях, своих мыслях и это до того раздражало, что порой хотелось бежать из дома. Вопросы так и копились в голове, сомнения одолевали с новой силой.

Почему его так не любила мать? И за что его так любит Лина? Достоин ли он такой любви?

Однако его депрессия каждый раз разбивалась вдребезги о её улыбку. Фил до сих пор не мог поверить в происходящее и был благодарен за такую любовь. От незаслуженного счастья ему хотелось плакать, и он прятал глаза. Сможет ли он вывезти такие чувства, сможет ли оправдать её доверие? Хотелось задушить в себе эти мысли и непременно стать лучше, лучше для неё.

Долгие годы самокопания, умные книги помогли Филиппу понять — вся причина его душевных мытарств — в нелюбви к себе, в желании сделать себе больно и наказать себя за то, что он такой никчемный, недостойный даже любви матери.

И где та самая точка отсчёта, тот миг, когда закончилось его беззаботное детство. Когда началось его саморазрушение. И ведь задолго до приема таблеток. И всё не так просто, однозначно не так просто. Не потому ли счастье воспринимается им как наказание?

Саморазрушение — точка отсчёта…

Отец чувствовал его нестабильность и, хоть не напрямую, но пытался донести до него истину.

«Мудрость, целеустремлённость твоих предков должны послужить для тебя хорошим примером, — как-то сказал он. — Лет в тридцать человек начинает принимать то, что ему заложено по роду. Всё пустое отойдёт на второй план и у тебя появятся другие интересы и ценности. Читай больше, работай над собой, сын. И помни о заслугах своих дедов».

Фил помнил и, чего уж юлить, гордился ими. Верил, что рано или поздно, и он добьётся вершин успеха усердием и работой. И хорошо, что было к чему стремиться.

Однако самокопание никуда не делось. Как научиться любить себя, как бороться с иррациональными страхами? Они ещё жили в нём, и сложно было справляться с ними в одиночку.

Но Фил был на пути к исправлению, на пути в новую жизнь. Теперь у него была реальная мечта — его смысл жизни, его Лина. Рядом с ней он чувствовал себя сильнее, взрослее, мужественнее. И не хотелось думать, что у всего есть свой срок. Её любовь вселяла веру, что он непременно со всем справится. И, да, он подсел на эту любовь, как на новый наркотик. Места себе не находил, когда она задерживалась где-то, и даже помыслить не мог, что когда-нибудь она посмотрит на другого.

Курить он не бросил, скрывался от Лины, хотя и не злоупотреблял, и она ни разу его не спалила. Фил понимал, что не вписался бы в её идеальную картину мира с сигаретой