Лотос - Дженнифер Хартманн

– Давай завтракать?

Я хмурюсь, озадаченный просьбой. Гейб обычно ест хлопья на завтрак, поэтому я открываю верхний шкаф и беру коробку с полки.

На его лице появляется подобное моему замешательство, когда я передаю ему «Лаки Чармс». Затем его рот растягивается в улыбке.

– Черт, прости. Я имел в виду, не хочешь ли ты пойти куда-нибудь поесть? Ну, знаешь, в ресторан?

О. Я выбрасываю тающие кубики льда в мусорное ведро и засовываю руки в карманы своих синих джинсов. Гейб заказал мне новую одежду с самой Амазонки[18], и она удивительно хорошо подошла. И прибыла гораздо быстрее, чем можно было ожидать при таком большом расстоянии.

Обдумав его предложение, я прочищаю горло.

– Не знаю. Это кажется… трудным.

До этого мне приходилось покидать этот дом только для того, чтобы дать показания полицейским, подробно описав покушение на Сидни и нападавшего. Он был безликим, совсем как злодей в моих собственных комиксах. Весь процесс был мучительным и некомфортным, так что я предпочитаю оставаться внутри дома и держаться особняком.

– Давай же, будет здорово, – убеждает мой брат. – Тебе нужно познакомиться с реальным миром – таким, который не связан с полицейскими участками.

– Полагаю, у меня нет выбора, да?

– Если ты хочешь познать жизнь, то да. Всем необходимо выходить из зоны комфорта, чтобы расти и учиться.

Я ловлю себя на том, что киваю, несмотря на сомнения. После многих лет скорби по миру, который, как я думал, был уничтожен, я должен радоваться тому факту, что все иначе.

– Хорошо.

Гейб хлопает в ладоши.

– Потрясающе. Дай мне время очень быстро переодеться, а потом мы отправимся в путь.

Двадцать минут спустя мы сидим друг напротив друга в красной кабинке с пластиковыми меню на столе. Пахнет яичницей с беконом. Брэдфорд иногда приносил мне горячие тарелки со свежей едой, и одним из моих любимых блюд была яичница с беконом. Я всегда был рад, когда получалось насладиться чем-то, кроме спагетти в банке или холодных супов.

Я чувствую на себе взгляд Гейба, когда просматриваю меню. Здесь такой большой выбор. Мой взгляд скользит вверх к брату, который смотрит на меня, скрестив руки на груди.

– Ты хотел что-то сказать? – интересуюсь я.

– Нет, я просто… Я не думал, что ты умеешь читать.

Я поджимаю губы и снова опускаю глаза.

– Я умею читать. И писать. И рисовать.

– А петь?

– Не очень хорошо.

Я не пытался шутить, но Гейб смеется, откидываясь на спинку стула с довольной ухмылкой.

– Ты просто что-то с чем-то, Оливер. Я даже представить не могу, что с тобой случилось…

Я стараюсь не возвращаться в тот подвал. Постепенно воспоминания о предыдущем жилье все меньше и меньше успокаивают меня.

– Было довольно одиноко, – вот и все, что я рассказываю ему.

Гейб не давит на меня, требуя больше информации, и я благодарен за это. Вместо этого он ковыряет облупившийся пластик меню, переводя взгляд то на меня, то на предоставленные блюда. Он нарушает молчание несколько мгновений спустя.

– Знаешь, мы искали тебя. Мы все были уверены, что ты рано или поздно вернешься. Твоя мама особенно, она… – он замолкает, эмоции захлестывают. – Она была не в себе в течение многих лет. Но она никогда не теряла надежды, что однажды тебя найдут. Мне больно оттого, что она так и не смогла увидеть тебя.

Тяжесть этих слов окутывает наш стол, клубится между нами, сдавливая мою грудь. Мне уже рассказали, что мою мать звали Шарлин Линч и что она скончалась десять лет назад от рака легких. Мой биологический отец умер, когда мне было всего семь месяцев, а мой отчим, Трэвис, живет недалеко с границей Висконсина.

Я понимаю, что должен скучать по своей матери, но трудно почувствовать искреннюю скорбь к кому-то, кого я едва могу вспомнить. Иногда у меня возникают туманные образы женщины с медными волосами и светло-карими глазами. В этих воспоминаниях она читает мне сказку или гоняется за бабочками вместе со мной. Она всегда улыбается. Всегда счастлива. Воспоминания наполняют меня теплом, но, кажется, я никогда не могу полностью прочувствовать их.

– Я не очень хорошо ее помню, – признаюсь я, и мой голос срывается на последнем слове, пока руки сжимают тканевую салфетку на коленях. – Все так смешалось. Мои воспоминания кажутся искаженными. Отравленными в каком-то смысле.

– Тебе промывали мозги двадцать два года, чувак. Это можно понять.

Я киваю, несмотря на волну тревоги, захлестнувшую меня. На моем лбу выступает испарина, когда я оглядываю переполненный ресторан. Я наблюдаю за большими группами людей, перемещающимися вокруг, разговаривающими громко и пронзительно, будто они соревнуются со звоном тарелок и бьющегося стекла. От происходящего кружится голова.

Мое внимание привлекает маленькая девочка с выгоревшими на солнце косичками. Она неуклюже бегает вокруг стола кругами, держа в руках плюшевого мишку. Быстрая вспышка пронзает мой разум, что-то яркое и почти болезненное.

«У меня есть секрет, но я боюсь тебе его рассказать».

«Ты можешь рассказать моему плюшевому мишке. Она очень хорошо умеет хранить секреты».

Я сжимаю голову руками, заставляя Гейба наклониться вперед и дотронуться до моей руки.

– Чувак, ты в порядке? Что случилось?

Прикосновение побуждает меня выпрямиться, и я высвобождаю руку. Я пытаюсь избавиться от неожиданно накатившей волны похороненного в памяти воспоминания. Я хочу уцепиться за сами образы, но они снова исчезают в моем подсознании и распадаются вместе со многими другими утраченными эпизодами. Заставив себя сохранять спокойствие, я стискиваю зубы и впиваюсь пальцами в бедра.

– Мне просто стало не очень хорошо из-за окружающей обстановки. Я не привык к такому количеству людей.

– Черт, прости. Я поторопился, – Гейб выглядит виноватым, несчастным. – Хочешь вернуться домой?

Я не сразу понимаю, что он имеет в виду дом на Брайрвуд-лейн, а не мою нору.

Дом. Теперь это мой дом.

Быстрым покачиванием головы я отклоняю его предложение.

– Я бы хотел съесть яичницу с беконом.

* * *

Мы въезжаем на подъездную дорожку и обнаруживаем Сидни, сидящую на крыльце Гейба.

Моем крыльце.

Шквал неоднозначных чувств охватывает меня, и мое сердце, кажется, начинает биться немного быстрее, а кожа становится разгоряченной и зудящей. Колени Сидни подтянуты к подбородку, руки обнимают ноги, и она раскачивается вперед и назад, как будто в ритме какой-то мелодии.

Когда мы выходим из машины, она поднимается на ноги, проводя руками по штанам. Она посылает нам улыбку, которая в этот раз не освещает ее лица.

– Сидни… Черт, я ужасно беспокоился о тебе.

Гейб мчится к ней так, будто не может ждать ни