Он. Она. Другая - Лия Султан

— Дада, не надо. У вас давление. Мы же не думали, что так получится, — успокаиваю его, а самой выть хочется.

— Ну всегда же “Фруто няню” брал или “Агушу”. Старый дурак. Как там моя доченька?

— Спит. Врач сказал, будет много спать, — о том, что она периодически просыпается, чтобы вырвать и сходить в туалет, молчу.

— Как легче будет, позвони. Хочу ее услышать, — просит отец.

— Да, конечно. Надеюсь, завтра получится.

— А навещать можно?

— Нет. Здесь карантин из-за вспышки кори.

Свекор тяжело вздыхает.

— Дада, все, идите посидите, а то опять давление подскочит, — велит его старшая дочь. — Так, мы почти все собрали. Если что еще завтра довезем.

— Хорошо. Я пришлю название отделение и палату.

— Давай. Сейчас поедем.

Кладу телефон обратно и только сейчас понимаю, что у меня футболка в засохшей рвоте. Представляю, как несет от нее. Но у меня пока нет сменной одежды. Только легкая ветровка. Иду в туалет, который находится в палате, снимаю ее и застирываю. На голое тело, поверх бюстгальтера надеваю куртку и застегиваю ее.

Моя соседка Куляш-апай — дама продвинутая. Сидит в беспроводных наушниках и разговаривает, как я поняла, с дочкой — мамой Ерлана. Я же поправляю одеяло, проверяю, есть ли температура. Лоб теплый, что радует. Обычные дела помогают отвлечься и не думать о неизбежном, хотя на душе кошки скребут. Смотрю в окно, где в вечерних сумерках темнеют золотистые деревья. Мы должны были поговорить с Таиром сегодня вечером и до меня только сейчас доходит, что он хотел мне сказать. Я уже давно заметила, как он изменился. Такое было перед смертью родителей, но потом он окружил меня заботой, вниманием, любовью. Любовь…была ли это она, или лишь ее фантом? Я подозревала, что он разлюбил, потому что стал не просто холодным — ледяным. Искала причины, не думая об измене. Потому что верила, доверяла, любила. А у него другая семья.

И тут в ушах резко звенит, подкатывает тошнота, затылок больно тянет. Я поняла, осознала. Мальчик, похожий на Таира…ведь ему год, или чуть меньше. Двенадцать месяцев плюс девять. Почти два года обмана. А это значит, что на момент аварии муж уже мне изменял, а его любовница была беременна. Родила сына. Сына, которого сегодня он поставил выше нашей дочери, когда выбрал отвезти их домой, а не остаться с Нафисой. Таир предал нас обеих.

— Сабина, пойдем в столовую, — Куляш-апай коснулась моего плеча и я обернулась. — Попросим медсестру присмотреть за дочкой.

— Я не голодная. Кусок в горло не лезет.

— Тогда чай тебе хотя бы принесу.

— Рахмет, Куляш-апай, — грустно улыбаюсь ей.

Когда они с внуком уходят, выключаю в палате свет, чтобы дочке было комфортно. Она стонет во сне, но пока у нее нет новых позывов. Стою у кровати и смотрю на своего ангела. Такая бледная, худенькая, измученная. Девочка моя, как же я тебя люблю. Ты всегда была только моей. Теперь я это поняла.

Тук-тук. Тук-тук.

Слышу негромкий, но навязчивый стук в окно. Палата на первом этаже, поэтому я думаю, что это скорее всего папа Ерлана пришел. Поворачиваю голову и холодею мгновенно от ярости. При свете фонарей в больничном дворе лицо Таира кажется совсем чужим. Он смотрит на меня, подносит телефон к уху и показывает на него пальцем. В этот момент мой мобильный дребезжит от вибрации. На дисплее высвечивается слово, утратившее значение. “Любимый”.

СПРАВКА: Во многих казахских, уйгурский, корейских семьях в нашей стране дети обращаются к родителям на "вы". Однако есть и более современные семьи, где родители не запрещают обращаться на "ты". По моим наблюдениям 50 на 50.

Глава 12. Когда ты меня разлюбил?

Сабина

Нажимаю на зеленую трубку в углу экрана. Ладонь потная, мокрая, едва удерживает телефон из-за дикого тремора. Подбородок тоже дрожит, а внутри плотный дым рассеивается, оставляя лишь пепелище на месте выжженного сердца. Он стоит за стеклом. По-прежнему высокий, красивый, холодный. Но не мой уже, а чужой. И вообще интересно: а он когда-нибудь был моим?

— Что? — непривычного жестко для нас обоих цежу я.

Таир даже замялся от такой внезапной перемены во мне. Нахмурился, зубы стиснул, аж скулы заострились, а желваки напряглись.

— Я вещи оставил в приемном покое. Сказали, скоро занесут вам. И с дежурным врачом поговорил. — хрипло предуупреждает.

— Неужели? А тебе не все равно разве? — удивляюсь холодно.

— Как Нафиса? — пропускает мои слова мимо ушей, а меня такая злость на него накрывает страшная, что хочется разбить окно.

— Отравление, интоксикация, обезвоживание.

— Можно увидеть ее?

— Нет.

— Почему?

— Потому что я так решила. Теперь все решения по ней буду принимать только я. Она моя.

— Она и моя дочь.

— Да? А где ты ходил, когда был ей нужен? Когда ее рвало еще дома и я звонила тебе без конца. А ты не брал! Когда ты должен был остаться здесь, а вместо этого повез сына и шлюху свою домой.

Он долго молчит, желваки ходят ходуном, взгляд из-под бровей тяжелый.

— Надира рассказала? — насупился Таир.

— Сама все слышала. Каждое слово, пока ты трусливо не выскочил на улицу.

— Я не уехал. Я был здесь, звонил тебе.

— Ты думал, я возьму, после того, что увидела?

Ему нечего ответить. Он снова замыкается. Наверное, думает, куда делась эта кроткая, влюбленная дура, которая ловила каждое мое слово и заглядывала мне в рот? А нет ее больше. Умерла она. Там, в приемном отделении. Брошенная в одиночестве с маленькой дочкой на руках.

— Прости, Сабин. Я хотел тебе раньше рассказать. Мне надо было сразу во всем признаться, — оправдывается он. — Но обстоятельства…

— Авария? Смерть родителей? Несчастная Сабина на грани нервного срыва? Ты ведь уже тогда с ней спал, да? — моргаю часто, чтобы прогнать предательские слезы.

— Сабина…

— Что Сабина? Ты думаешь я совсем дура наивная? Я все посчитала! Сколько твоему сыну? Год?

После короткого молчания он выдавливает:

— Одиннадцать месяцев.

— Она была беременна, когда мама с папой погибли, — судорожно вздыхаю. — Когда нашей дочери еще двух не было. Ты уже тогда спал с ней. А я…я даже ничего не заметила, хотя просила, просила твоей ласки. А она вся уходила на другую, да?

— Мне нечего сказать в оправдание. Да, у меня был роман. Недолгий, но был.

— Был? А сейчас у вас что, если она тебя называет милым? — сильно сжимаю трубку, еще чуть-чуть и она сломается в моих руках.

Его громкое молчание