Экзамен на прочность - Елена Анохина

"Жив..."

Он повернул голову медленно, чтобы не спровоцировать новый приступ боли и увидел диван — старый, но чистый, с выцветшими цветочками на обивке, одеяло — розовое, столик — на нём пузырёк с таблетками, стакан воды, термометр.

"Значит, не бросила..."

Из кухни доносились звуки.

— Ты... — голос предательски охрип. Он сглотнул, попробовал снова: — Ты меня... перевязала?

Шаги. Она появилась в дверном проёме, вытирая руки о полотенце.

— Ты истекал кровью на моём ковре, — сказала Настя сухо. — Пришлось.

Они смотрели друг на друга: он — бледный, с всклокоченными волосами, но взгляд уже острый, живой, она — собранная, но уставшая, с тенью чего-то... нежного? Нет, не то слово...

Настя подошла к дивану, села на краешек. Проверила лоб — тыльной стороной ладони, поправила повязку слегка дрожащими пальцами. Налила воды — подала ему.

— Пей. Медленно.

Марк пил, наблюдая за ней:

"Почему ты это сделала? После всего..."

Но вслух сказал другое:

— Сколько... я спал?

— Почти сутки, — она взяла стакан, их пальцы случайно соприкоснулись. Оба отдернули. — Ты кричал во сне.

— О чём?

— Про отца. И... про меня.

Тишина.

За окном запел вечерний ветер, играя с занавесками.

Она встала, чтобы уйти, но он поймал её за руку, слабо, он едва мог шевелить пальцами.

— Спасибо, — прошептал Марк. Не "спасибо за помощь". Просто "спасибо". За всё.

Настя замерла. Потом кивнула резко, будто отрубая что-то в себе и вышла.

Но он услышал, как на кухне упала ложка — её руки всё ещё дрожали, вздох — глубокий, прерывистый, шёпот — "Чёрт..."

И понял — эта война ещё не закончена. Но правила изменились.

Марк лежал с закрытыми глазами, но губы шевелились:

— Газеты... уже вышли?

— Да. Твоего отца арестовали в аэропорту.

Он засмеялся. Хрипло. Горько.

— Хотел сбежать... как крыса.

Настя промывала рану, чувствуя, как он напрягается при каждом прикосновении.

— Ты... дрожишь, — заметила она.

— От боли, — резко ответил он, но дыхание сбилось, когда ее пальцы скользнули по горячей коже у ключицы.

Внезапно погас свет.

Темнота.

— Черт... - вырвалось у нее, когда нога зацепилась за складку ковра. Она пошатнулась, руки инстинктивно вытянулись вперед, и внезапно ее ладони уперлись в горячую грудь Марка. Она почувствовала, как его мышцы напряглись под ее пальцами, как учащенно забилось сердце под тонкой тканью рубашки.

Ее губы оказались в сантиметре от его шеи, где пульс бешено стучал, будто пытаясь вырваться наружу. Дыхание Марка обожгло щеку — горячее, неровное, с легким дрожанием. В темноте все ощущения обострились до предела: запах его кожи, смешавшийся с ароматом лекарств и чего-то неуловимо мужского; легкий солоноватый привкус пота на ее губах; жар, исходящий от его тела.

"Оттолкни его. Сейчас же..."

— пронеслось в голове, но тело будто жило своей жизнью. Пальцы сами впились в его волосы, ощущая их мягкость и упругость, так неожиданно контрастирующую с его жестким характером. Она почувствовала, как он замер, как его дыхание перехватило на секунду.

Первый поцелуй случился почти случайно — когда она повернула голову, ее губы скользнули по уголку его рта. И тогда что-то в них обоих сорвалось с цепи. Его губы нашли ее с такой яростью, что зубы больно стукнулись, но боль тут же растворилась в волне жара, накатившей снизу живота. Это не было нежностью — это было сражением, где каждый стремился доказать свое превосходство.

Ее зубы впились в его нижнюю губу, почувствовав солоноватый вкус крови. Он ответил тем же, кусая ее шею, оставляя отметины, которые завтра посинеют. Руки Марка, обычно такие точные и контролируемые, теперь дрожали, когда скользили под ее футболкой, обжигая кожу горячими ладонями.

— Ненавижу тебя... - прошептала она, но руки уже рвали его рубашку, обнажая раненое плечо, перевязанное ее же руками.

— Ври лучше — его хриплый смех превратился в стон, когда она резко дернула его за волосы, заставляя запрокинуть голову.

И тогда он перевернул их одним резким движением, несмотря на боль в плече. Ее спина ударилась о стену, но боль тут же растворилась, когда его бедро впилось между ее ног, заставляя ее выгнуться навстречу. Его руки сковали ее запястья над головой, прижимая с такой силой, что она почувствовала, как пульсирует кровь в венах.

Когда он вошел в нее, оба застыли на мгновение — пораженные тем, насколько это было... правильно. Несмотря на всю ненависть, на всю боль между ними, их тела словно создавались друг для друга. И тогда, неожиданно для них обоих, ярость начала таять. Его движения из резких толчков превратились в плавные покачивания, пальцы, сжимавшие ее запястья, разжались, чтобы нежно обвить ее ладони.

— Ты... дрожишь. — прошептал он с удивлением, чувствуя, как ее тело сжимается вокруг него. В его голосе не было привычной насмешки — только хриплое удивление, почти нежность.

Когда волны удовольствия накрыли ее, она закусила губу, чтобы не закричать, но он почувствовал это — по тому, как сжались ее пальцы в его волосах, по тому, как ее ноги обвились вокруг его бедер. Его собственный пик наступил следом — он уткнулся лицом в ее шею, сдавленно простонав ее имя, словно молитву.

После, в темноте, лежа рядом, они не касались друг друга, но и не отдалялись. Где-то между ними их пальцы случайно соприкоснулись — и никто не отдернул руку. В этом молчании было больше правды, чем во всех их словах за все время знакомства.

Утро.

Настя проснулась от того, что его не было рядом.

На полу — его окровавленная рубашка. Ее разорванное платье. Пустой диван, где он спал, прижимая ее к себе всю ночь, будто боясь, что она исчезнет.

На столе лежали ключи от квартиры, пистолет, записка:

"Документы в безопасном месте. Если попробуешь их найти — стреляю. Не потому, что ненавижу. Потому что не могу позволить себе слабость снова".

Она сжала бумагу в кулаке.

За окном светило солнце.

"Как несправедливо, что мир не рухнул только потому, что рухнули мы..."

Глава 17. Приговор

Прошел почти год с тех пор, как Настя впервые переступила порог здания суда с папкой документов, которые должны были разрушить империю Демидовых. Год борьбы, страха, бессонных ночей. Год, за который мир перевернулся.

Зал суда был переполнен. Люди сидели на подоконниках, стояли вдоль стен, толпились в проходах. Воздух был густым от напряжения, смешанного с запахом дешевого парфюма, пота и бумаги. Журналисты, как стервятники, жадно ловили каждое слово, шептались, передавали записки. Камеры щелкали без остановки, вспышки слепили