Нежные годы в рассрочку - Анна Богданова

– Галь, ты чего-нибудь поняла? – недоуменно вопрошал Иван Матвеевич.

– Что ж тут понимать?! Любашка права – она с ума сошла: никого не узнаёт, всех путает.

– Это Зинка её с ума свела! Это всё она со своим Гавриловым!

– Да уж, от Гаврилова любой может рассудком тронуться, – обыкновенно соглашалась Галина Тимофеевна, после чего семейство, твёрдо уверенное в том, что выполнило свой долг перед старушкой, вырывалось пробкой из Зинаидиной квартиры.

Не забывал Авдотью Ивановну и старший сын – Василий: он приходил аккуратно – через день, принося ей каждый раз в подарок платок, на что мамаша реагировала довольно странно:

– Онтонин, отдай платок Ивану – он у нас теперь в платья да юбки одевается. Ага. Вон у Катерины, слышала, юбку стибрил.

– Мам, ну что ты такое говоришь? Всё перепутала! – и Василий хлопал себя по коленке. – Это Катерина спёрла костюм у Зинки!

– Ты ничего не понимаешь, Тонечка, ничегошеньки не понимаешь, – трагично говорила старушка и засыпала.

Не оставлял без внимания мать и Павел Матвеевич. Но и его не узнавала Авдотья Ивановна, называя любимого сына Зинаидой. Он приходил со своей верной супругой Ириной Карловной (которая восемнадцать долгих лет ждала его из мест не столь отдалённых) и с дочерью Виолеттой, которой стукнуло двадцать восемь, и у нее самой уже была четырёхлетняя дочка – Людочка.

«Дядя Паша был любимым бабушкиным сыном, наверное, из-за того, что такой неудачник получился, – увлечённо печатала Аврора Владимировна неделю спустя – за это время она достигла в сочинительстве определённых успехов и уже не размышляла, нервно шевеля губами, высовывая и убирая кончик языка, стоит ли употребить в тексте то или иное слово. Надо заметить, что и за эту седмицу с ней ничего примечательного не произошло – она, как обычно, переругалась в среду с Сергеем Григорьевичем и узнала от Ариши, что та начала репетировать роль Чацкого. Из дома наша героиня стала выходить всё реже – она, окрылённая вдохновением, с утра до ночи выливала на экран ноутбука летопись своей жизни. – Вообще Павел Матвеевич был невзрачный. Перебравшись в Москву, он стал служить в ремонтных мастерских, а поскольку ростом он не вышел, то до станка не дотягивался. И выходил из положения так: он напихивал в сапоги тряпки, особенно в пятки. Хи, хи. Однажды (это случилось в обеденный перерыв) кто-то привёз на завод прокламации Троцкого. В клуб битком понабилось рабочих – все стояли и слушали (в том числе и дядя Паша). Всех их осудили. Павла на десять лет. Ирина Карловна (в девичестве Либберг) плакала, хлопотала об освобождении, но добрые люди ей сказали: «Не ходите, а то могут ещё добавить». Она хлопотать перестала, но мужа дождалась – он просидел вместо десяти восемнадцать лет и просидел бы ещё, если б не умер вождь всех времён и народов. В год моего рождения дядю Павла реабилитировали», – Аврора Владимировна остановилась, выпрямилась, вспомнила, как дядя-неудачник отвоёвывал дачный участок в Подмосковье (Ирина Карловна рассказывала, что он бил себя в грудь, рвал на себе одежду и кричал: «А я вообще без вины виноватый – восемнадцать лет лагерей за то, что оказался не в том месте не в то время!» В конце концов на шестом общем собрании садоводов ему выделили законные шесть соток, более того – выбрали председателем садовых участков), и, перечитав последний абзац, осталась им вполне довольна. «Есть, конечно, некоторые шероховатости, но я потом их исправлю», – решила она и переметнулась к описанию тех шести соток, которые дядя выбил, быть может, благодаря восемнадцати годам, проведённым в лагерях.

Мы же вернёмся к разводу супругов Гавриловых и тогдашней жизни нашей героини.