Последняя из рода Болейн - Карен Харпер

— Как себя чувствует наша королева Клод после рождения дофина? — спросил долговязый юнец, учтиво склоняясь в ожидании ответа.

— Она еще немного слаба и недужна, месье, — отвечала Мария, мечтая о том, чтобы он не наклонялся так близко, не соприкасался с ней. Она вдруг рассердилась на себя за то, что они так рано покинули турнир. Ей все еще было хорошо слышно, как стучит копье о щит, как герольды торжественно возглашают имена следующей пары соперников.

— Без сомнения, вы грустите по вдовствующей королеве, Марии Английской, которой служили прежде, — продолжал тем временем свою болтовню Рене. — По крайней мере, она возвратилась к себе на родину. Известно ли вам, что ей пришлось откупаться от брата и даже отдать драгоценности, подаренные ей как королеве, а когда она прибыла в Кале, чтобы переправиться в Англию, то вынуждена была скрываться от разъяренной толпы? Во Франции принцессы не вступают в такие глупые брачные союзы. Ей повезло еще, что английский roi простил ее.

— Будьте любезны, Рене, — прервала его Мария, — не говорить о ней ничего дурного. Я и вправду очень грущу о ней. Я очень любила ее.

— Ах, ну конечно же, та Мари. А вы знаете, как замечательно идет вам румянец? У вас такие золотистые волосы, они так восхитительны, когда их не закрывает головной убор, а глазами и лицом вы — настоящая Диана, — проговорил он и, вытянув руку, ухватился за высокий, аккуратно подстриженный куст бирючины, чтобы не дать Марии идти дальше. — Я слишком долго боготворил вашу красоту издали, взирая на вас с другого конца залы. — Голос его пресекся от волнения.

«А вот это, — подумала осмотрительная Мария, — уже совсем другой подход к делу. Он явно хорошо усвоил придворные правила утонченной лести».

— Благодарю вас за любезность, месье Рене. — Она не могла решить, как лучше поступить: то ли сразу убежать, то ли сначала посмеяться. В этот момент Рене протянул вторую руку и медленно, осторожно обвил ее талию.

— Не могли бы вы называть меня mon Rene, cherie?

Мария не успела ни отступить назад, ни поднять к груди руку — он резко наклонился и впился в ее губы поцелуем. Глаза ее распахнулись от удивления, и она тут же подумала: даже в мечтах невозможно представить себе, чтобы она сумела заинтересовать такого обаятельного, решительного мужчину, как Франциск, если вокруг нее станет увиваться этот молокосос. Изо всех сил Мария толкнула его в грудь, но он не отступил. Наоборот, сжал ее сильнее, придавив к своей тощей груди, затянутой шелком.

Она отвернулась, едва сумев пошевелить головой, но, к своему удивлению, услышала как бы со стороны собственное пронзительное восклицание:

— Рене, не надо, s’il vous plaît!

Мария стала извиваться, пытаясь освободиться. Оба они слегка зашатались и налетели на куст, покрытый острыми колючками. Она завизжала от испуга и боли, а он наклонился, поцеловал ее в шею и резко потянул за низкий овальный вырез платья.

— Драгоценная моя Диана, я много чего могу сделать для вас при дворе. — Голос у него по-прежнему дрожал — казалось, он запыхался.

Он принадлежал к влиятельному семейству. Возможно, отец разгневался бы, услыхав, что она чем-либо обидела одного из де Броссов. А эта дурочка Жанна, уж конечно, станет сплетничать и смеяться над ней.

— Нет, не надо! — несмотря на все эти опасения, закричала она, когда его длинные пальцы проникли под платье и погладили напряженный сосок. Неужто он считает ее такой простушкой-англичанкой, которая ляжет с ним средь бела дня здесь, в королевском парке?

— Pardon, jeune monsieur^[46], — раздался странный надтреснутый голос, а большая рука с тонкими пальцами опустилась на плечо Рене, тесно прижатое к обнаженному теперь плечу Марии. — Demoiselle не угодны сейчас проявления вашего внимания, monsieur, а опытный воин всегда ведь знает, когда необходимо отступить, sì?^[47]

То был старый седовласый художник из Италии, которого так ценил король Франциск. Слава Богу, хоть самого короля не было поблизости и он не стал свидетелем столь постыдного зрелища!

— Синьор да Винчи! — только и вымолвил Рене и так быстро убрал руки, что Мария чуть снова не свалилась на колючий куст бирючины. Старик поддержал ее за локоть, а она резко дернула обнаженным плечом, приводя в порядок измятое платье.

— Вероятно, послеполуденные часы — не лучшее время для романов, тем более рядом с ристалищем, где проходит королевский турнир. Вы ведь месье де Бросс, я не ошибаюсь?

— Oui, синьор да Винчи. — Неожиданно Рене стал похож на огромного щенка, которому хозяин дал отведать плетки. То, что он так быстро отпустил Марию и не выказал ни малейшего гнева на месье да Винчи, объяснялось, вне всякого сомнения, той заботой и почестями, которыми окружил старика король, о чем знал весь двор. Говорили, что они проводят в беседах друг с другом долгие часы.

— Значит, подходящим следует считать какое-нибудь другое время, месье де Бросс. Я же буду иметь честь проводить вашу даму назад в замок.

Рене, заметно смущенный и не нашедший, что на это возразить, молча поклонился и нагнулся подобрать свою шляпу, упавшую на ровно подстриженный газон.

— Мадемуазель Буллейн, — коротко бросил он и скрылся, свернув за кусты на перекрестке дорожек.

— Уже давненько не приходилось мне выручать девушку из затруднительной ситуации, мадемуазель Буллейн, — промолвил синьор да Винчи тихим мелодичным голосом, и Мария восхитилась тем, как он почти поет французские фразы. — Вы дочь английского посланника, так ведь? — проговорил он нараспев следующую фразу.

— Oui, синьор да Винчи. Merci beaucoup^[48] за вашу помощь. Эти ухаживания были совершенно неуместны.

— A-а, sì. Мы не станем более об этом говорить. Я услыхал вас, когда старался рассмотреть, как холмы на том краю долины соприкасаются с маленьким прильнувшим к скалам городком. Видите ли, Луара очень похожа на далекие низовья Арно.

Они неспешно брели по дорожкам, окаймленным ровными рядами колючего кустарника, и вышли к фонтану с видом на долину — здесь девушки по пути на турнир и заметили старика. Он не уходил отсюда с самого обеда.

— Я живу в Клу, в просторном доме, предоставленном мне Его величеством, но здесь виды гораздо приятнее глазу и больше напоминают мою родину. — Взгляд его глаз под густыми снежно-белыми бровями устремился куда-то поверх ее плеча и затуманился грустью.

— Флоренцию, синьор?

— Sì, Firenze^[49]. Но теперь мой дом здесь. — Он вздохнул и жестом пригласил ее сесть с ним рядом на мраморный бортик фонтана. Польщенная, она аккуратно присела, а он взял оставленный здесь блокнот для зарисовок и палочку коричневатого древесного угля.