После долго и счастливо - Хлоя Лиезе

— Ты бы и уделял, — говорю я, подавляя рыдания, — если бы тебе было до этого дело! У тебя, Эйден, есть силы и внимание на то, что для тебя важно — работа и ещё раз работа.

— Это несправедливо, — резко произносит он. — Работа делается для нас. Работа — это то, как я показываю любовь к тебе… — он срывается, глядя в пол. — Я не… я не совсем это имел в виду. Работа — это один из способов, которыми я показываю свою любовь. Работаю усердно, чтобы мы были защищены и имели финансовую стабильность.

Я вздыхаю и опускаюсь на матрас. Этот разговор.

Снова.

Эйден вырос в чрезвычайной бедности. Мать-одиночка еле сводила концы с концами. Отец свалил в закат, когда Эйден был ещё детсадовцем. И я понимаю это, как минимум абстрактно — бедность травмирует. Эйден беспокоится о деньгах — ему надо вбивать все счета в эксель-таблицу, расписывать по пунктам, оплачивать ровно на неделю раньше установленного срока, как можно раньше выплачивать займы, работать, работать и ещё раз работать… И всё потому, что в детстве он в некоторые дни вообще не ел, носил слишком маленькую одежду и обувь, незаконно устраивался на работу с физическим трудом, когда ему было всего десять лет. То, как он сейчас работает и живёт, происходит из этого. И вдобавок тревожность, неразрывно связанная с тем, как он вырос, и как в принципе устроен его мозг.

И я люблю его таким, какой он есть. Я никогда не хотела его переделать. Но это не означает, что я всегда понимаю, как сильно на него влияет его прошлое. Я всю свою жизнь была в комфорте и безопасности. Мой папа — онколог, ветеран армии с пенсией. Моя мама экономна. Конечно, у нас была пара непростых лет, когда быстро накапливались непредвиденные расходы, но мы всегда справлялись и восстанавливались, в отличие от множества людей в этой стране, для которых один неудачный поворот судьбы означал необходимость выбирать между жизненно необходимыми лекарствами и электричеством, перспективой выселения, нехваткой еды, полным крахом их жизни.

Людей вроде Эйдена и его мамы.

Так что я всегда старалась уважать то, как он справляется с отголосками этого во взрослом возрасте, поддерживать его больше всех, поощрять его мечты об успехе, и я чрезвычайно горда им. Он профессор на хорошей должности в превосходном университете. Он поощряет студентов быть уверенными в себе, поддерживает креативные бизнес-умы и выступает наставником для детей вроде него самого, не имеющих поддержки или навыков распоряжения финансами.

Эйден — это мужчина, который добился многого и заслуживает восхищения. Просто он стал дерьмовым мужем. И я не могу говорить, что это взаимоисключающие понятия. Он может быть и тем, и другим одновременно. Он может быть хорошим с другими и плохим со мной.

— Фрейя, — тихо произносит он, приближаясь ко мне так, будто я рычащее, загнанное в угол животное. Именно так я себя и чувствую.

— Что, Эйден?

Он нервно сглатывает.

— Тем вечером в галерее. Твой напиток не был… В нём не было алкоголя.

Я моргаю, пытаясь понять, что он спрашивает. Затем до меня доходит. Он хочет знать, не беременна ли я.

— Ну, чтобы зачать ребёнка, надо заниматься сексом.

Он вздрагивает.

— Так что нет, Эйден, я не беременна, — правда вырывается наружу, огненная и горькая. Но затем происходит нечто, отчего боль удваивается. Плечи Эйдена опускаются. Будто он испытал облегчение.

У меня отвисает челюсти.

— Что это было?

— Что? — переспрашивает Эйден. — Что где было?

— Ты только что… Эйден, ты только что вздохнул, будто увернулся от пули.

— Я… да?

— Да, — я вскакиваю с кровати и делаю шаг к нему. — Ты только что расслабился.

Он трёт лицо.

— Ладно, — выдавливает он низким, натянутым голосом, и его руки опускаются. — Я расслабился. Уж прости, что я испытал немного облегчения из-за того, что ты не беременна, будучи готовой уйти от меня. Прости, что мне хотелось бы разобраться с этим дерьмом прежде, чем мы добавим к этому ребёнка…

— Потому что надо же всегда со всем разбираться, прежде чем — Боже упаси! — мы сделаем что-то, поддавшись велению страсти, желания или любви. Чёрт возьми, Эйден! — я с топотом разворачиваюсь спиной и сдираю с себя футболку.

Я слышу, как он резко втягивает вдох, чувствую его реакцию с противоположной стороны комнаты. Ну и пошёл он нахрен. Мне плевать. Может целую вечность жить с посиневшими от недотраха яйцами. Я за последние два месяца определённо настрадалась достаточно.

Натянув лифчик, я надеваю футболку обратно и выхожу в коридор. Сунув руки в кроссовки, я хватаю сумочку.

— Ты куда? — резко спрашивает Эйден.

В машину. Потом в бургерную In-N-Out. Где я закажу большую порцию картошки фри, клубничный молочный коктейль и буду заедать свои чувства на парковке, плача и подпевая своему плейлисту с прекрасным названием «Всеееее Эмоооцииии». И это будет пи**ец каким катарсисом.

— Не твоё дело, — я хватаю ключи и бросаюсь к двери.

— Фрейя, — зовёт он, идя за мной в прихожую. — Не уходи от меня. Останься и борись. Мы же так делаем. Мы же всегда так делали.

Я застываю, держа ладонь на дверной ручке. Оглянувшись через плечо, я смотрю ему в глаза.

— Ты прав. Делали. Но потом ты перестал. Теперь и я тоже перестаю.

— Фрейя!

Я закрываю дверь и ору через плечо.

— Не иди за мной.

* * *

— Это не совсем то, что я представляла себе на fika, — бормочет мама, просматривая купальники. — Поскольку это самая быстрая встреча за кофе и маффином в моей жизни, и мы почти не говорили.

Я смущённо улыбаюсь ей.

— Прости. Просто на работе сейчас творится безумие.

«И я знаю, что если бы пришла домой, выпила твоего кофе с кардамоном, поела торт kladdkaka, который я люблю, и ты это знаешь, то я бы выплакала себе глаза и рассказала тебе всё».

И я нихрена не буду ей говорить. Потому что мы выбрали дату для этой поездки в отпуск. Та неделя, что подходит для графика каждого из нас, по большей части совпадает с футбольной карьерой Уиллы и возможностью папы оставить своих пациентов — до неё осталось всего семь тошнотворно коротких дней. Я не стану монополизировать эмоциональную энергию моей мамы тревогой за мой брак настолько близко к её поездке. И я определённо не стану портить ей отпуск.

Мы с Эйденом будем воплощением супружеского счастья в этой поездке. Улыбаться, целоваться, когда абсолютно необходимо, вести себя нормально. Мои братья уже поклялись молчать и понимают, что я не хочу