Королева Братвы и ее короли - Селеста Райли

— Все изменится, — возражает Лука, — и тогда мы научимся жить с этим.

Как научиться жить в постоянно меняющемся ландшафте опасности и неопределенности, сохраняя при этом фасад нормальной жизни? Этот вопрос мучает нас обоих с тех пор, как стало известно о беременности Ланы.

— Последние несколько дней ты был тихим, — говорю я, нарушая охватившее нас молчание. — Все в порядке?

Глаза Луки смягчаются, внимание переключается с окружающих нас событий на более личные вопросы.

— Я… справляюсь с этим. Мы все с этим справляемся. Многое приходится переваривать.

Сложность нашей ситуации не дает мне покоя. То, что у этого ребенка будет три защитника, — это само собой разумеющееся. С точки зрения безопасности этот ребенок может быть самым защищенным ребенком на планете. Мы дотошны, всегда на шаг впереди, чтобы ничто и никто не смог навредить тому, что принадлежит нам. Именно в этом и заключается моя уверенность — в непоколебимой уверенности в нашей способности защитить. Но не безопасность ребенка скрепляет мои мысли, а наша динамика. Невысказанное напряжение, которое всегда витало под поверхностью нашего общения. Ни для кого в нашем кругу не секрет, что мы все трое — Лука, Роман и я — были с Ланой. И теперь мы все трое — потенциальные отцы.

Я никогда не состоял в отношениях, которые можно назвать полиромантическими, но и наши нынешние отношения не так уж далеки от них. Разница лишь в том, что теперь все открыто. Мы знаем, что к чему, или, по крайней мере, начинаем знать. Я могу справиться с этим, с этой странной, запутанной паутиной, которую мы сплели. Но Лука… если я знаю Луку, а я его знаю, он не воспримет это нормально.

Лука всегда был собственником. Это одна из его определяющих черт, наряду со стратегическим умом и непоколебимой верностью. Если у него возникли более глубокие чувства к Лане, а кто может его в этом винить? Делиться — не в его характере, не тогда, когда речь идет о делах сердечных.

Я прислонился к дверному косяку, наблюдая за тем, как Лука размышляет об огромности нашей ситуации. Несмотря на всю серьезность происходящего, я не могу удержаться, чтобы не попытаться разрядить обстановку. Так мы всегда справлялись с невозможным нахальством и отказом прогибаться под давлением.

— Эй, подумай об этом с другой стороны. — Начинаю я, ухмылка играет в уголках моего рта. — Ты всегда хотел стать частью новаторской команды, верно? Так вот, у тебя есть шанс. Возможно, мы переосмыслим современные семейные отношения в преступном мире.

Лука бросает на меня взгляд, который говорит о том, что он не совсем уверен, смеяться ему или швырнуть в меня чем-нибудь.

— Отлично, — говорит он, и в его голосе звучит сардоническая нотка, которую я уже привык ожидать. — Как раз то, о чем я всегда мечтал. Войти в историю самой неблагополучной семьи, известной в мафии.

Я хихикаю, не сдерживаясь.

— Да ладно, все будет не так уж плохо. Мы справлялись и с худшим. А если мы будем втроем, то у этого ребенка будет лучшая защита еще до того, как он пойдет в детский сад.

Это вызывает у него нехорошую улыбку, короткую, но искреннюю.

— Представь себе родительские собрания, — говорит он в ответ, и напряжение в его плечах немного ослабевает. — Я уже вижу это: ваш ребенок был очень… убедителен на детской площадке.

— Именно, — соглашаюсь я, отталкиваясь от дверного косяка, чтобы похлопать его по плечу. — И кто знает? Может, все будет не так уж плохо. Мы все находимся на неизведанной территории, но, если мы в чем-то и хороши, так это в навигации по неизвестному. Вместе.

Наступает минута молчания, между нами проносится общее понимание. Мы в этом деле, к лучшему или худшему, и что бы ни случилось, мы встретим это так же, как и всегда: единым фронтом.

— Ладно, Григорий, — наконец говорит Лука, и в его голос возвращается нотка привычной решимости. — Мы уже в этом дерьме. Надо бы извлечь из этого максимум пользы.

Когда я оставляю Луку наедине с его мыслями, я не могу не ощутить чувство товарищества, которое выходит за рамки наших обычных связей. Может, ситуация и не очень приятная, но это наш бардак. И каким-то образом мы превратим весь бардак в возможность. Потому что это то, что мы делаем. Мы приспосабливаемся, защищаем и никогда не сдаемся.

11

ЛАНА

Одежда. Чертова свободная одежда. Вот я стою перед зеркалом в полный рост в своей комнате и пытаюсь убедить себя, что эта палатка, замаскированная под моду, то, к чему мне нужно привыкнуть. Джулия твердит, что это необходимо, но, черт возьми, я чувствую себя нелепо.

— Это нелепо, — ворчу я, разглядывая свое отражение со смесью презрения и неверия. Позади меня отражение Джулии встречается с моим, ее глаза оценивают меня, вероятно, пытаясь найти положительные стороны в этой модной катастрофе.

— Тебе очень идет, — пытается убедить меня она, и в ее голосе звучит принудительный оптимизм, который, как она знает, я вижу насквозь.

Отлично. Идет? Мне не нравится, абсолютно блядь не нравится!

— Нет, не идет, — отвечаю я, не в силах сдержать хмурый взгляд.

— Тебе нужно скрыть это, Лана, и это твой шанс, — продолжает она, ее тон говорит о том, что это своего рода золотая возможность, а не огромное неудобство.

Я поворачиваюсь к ней лицом, руками показывая на ткань, которая должна была стать моим новым образом.

— Спрятать? Джулия, мы могли бы повесить на мою спину табличку с надписью "она беременна", настолько радикальны эти перемены. Тонкость, ты когда-нибудь о ней слышала?

Ее губы подергиваются, что свидетельствует о том, что я задела нерв, но она быстро отвечает:

— Тонкость вышла в окно, как только ты решила стать боссом мафии, Лана.

Трогательно. Я должна отдать ей должное, но я не собираюсь уступать в этой битве.

— Есть разница между управлением империей и тем, чтобы одеваться так, будто у меня внезапно появилась страсть к парашютам, Джулс.

Она вздыхает, скрещивая руки на груди — верный признак того, что она готовится к очередному раунду.

— Слушай, это просто пока ты не придумаешь, как… объявить об этом. Кроме того, воспринимай это как вызов. Ты любишь вызовы.

— Вызов? — Повторила я, недоверчиво вздернув брови. — Дорогая, не убить половину людей, которых я встречаю ежедневно, это вызов. А вот это, — я махнула рукой