Неуловимая подача - Лиз Томфорд

– Я имею в виду, что тебе, разумеется, придется это оплатить, – продолжает она.

– Разумеется, – усмехаюсь я. – Я буду за это признателен. У меня не было времени. В этом ящике – карта экстренной помощи, которой ты можешь воспользоваться. – Я указываю на маленький ящичек у ее бедра. – А также все нужные номера телефонов. Телефон педиатра Макса, местной больницы, номер моего приятеля Райана, если тебе понадобится помощь. Он живет в десяти минутах отсюда. Я уже рассказывал о вечернем распорядке Макса. Сейчас он ест обычную пищу, как тогда, когда ты присматривала за ним в предыдущий раз, но если он будет доставлять какие-либо неудобства, когда будешь его укладывать, можешь дать ему бутылочку. Я ее уже приготовил. Просто добавь воды.

– Такой организованный папочка-бейсболист. Держу пари, ты один из тех, кто знает, где лежит свидетельство о рождении, не так ли?

– А ты – нет? Миллер, тебе определенно следует знать, где лежит свидетельство.

Эта женщина, которая будет отвечать за моего ребенка в течение следующих двух месяцев, не в состоянии найти даже один чрезвычайно важный листок бумаги.

Максу она нравится. И она – дочь Монти.

– Мне нужно, чтобы ты сказала мне что-нибудь ободряющее прямо сейчас, потому что я собираюсь оставить человека в твоих руках, а я тебе не очень-то доверяю.

– Со мной весело.

Я чувствую, как у меня приподнимается уголок рта.

– И это должно обнадежить?

– А еще я очень хороша в покере.

– Что ж, к счастью, у моего пятнадцатимесячного сына не так уж много денег.

Она кладет ладони на столешницу.

– И я неплохо смотрюсь на твоей кухне.

Я пытаюсь сдержаться, но, черт возьми, мне нравится препираться с этой женщиной.

– Это точно.

Тут нет никаких сомнений. Миллер чертовски хорошо смотрится на моей кухне, когда я позволяю себе смотреть на нее.

– А твой парень знает, какая ты кокетка?

– Да ладно, Кай. Ты выше этого. Будь откровенен. Спроси меня, не замужем ли я. – На ее губах появляется лукавая улыбка, которая говорит о том, что ей нравится флиртовать со мной так же, как и мне – с ней.

В Миллер что-то есть, что-то настолько яростное в ее характере, что я нутром чую: верность – ее вторая натура. Так что нет, она не флиртовала бы со мной, если бы у нее был парень.

– И спрашивать не стоит. У меня уже есть ответ.

– О, в самом деле? И каков же он?

Я скучаю по раскрепощению и флирту с красивой женщиной, по воспоминаниям о том, какой легкой была жизнь раньше, а Миллер позволяет мне довольно просто вообразить, что у меня все еще есть свобода быть тем мужчиной.

Но я, черт возьми, не могу. Один парень в соседней комнате напоминает мне об этом.

Я прочищаю горло, не отвечая на ее вопрос.

– Позвони охране у главного входа, когда привезут продукты. Они придут и принесут их.

Она оглядывает комнату.

– Здесь шикарно, папочка-бейсболист.

– Здесь безопасно.

– Рада знать, что мне не нужно беспокоиться о том, что внутрь может проникнуть что-то опасное.

Может, ей и не стоит беспокоиться, но мне стоит. Потому что, когда Миллер Монтгомери, дочь моего тренера, стоит у меня на кухне в таком виде, я боюсь, что в эту самую кухню уже проникло что-то очень опасное.

Черт подери, хуже всего – эти сиденья.

До того, как я подписал в прошлом году контракт, мне следовало внести поправку о том, что в буллпене нужны более удобные кресла. Восемь с половиной иннингов, а у меня затекла задница, пока я жду и наблюдаю, как моя команда выигрывает домашнюю игру.

Исайя играет на пределе своих возможностей. Его защита надежна. В четвертом иннинге он реализовал два броска, а в седьмом – еще один, увеличив преимущество «Воинов» до комфортного. Я собирался пригласить его после игры выпить по банке пива, которые, может быть, еще остались в моем холодильнике, а может, и нет, но учитывая, как хорошо он справляется, мистер Популярность вот-вот привлечет к себе много внимания, от которого ему не захочется отказываться.

Не то чтобы я не был командным игроком, но я ненавижу дни, проведенные в буллпене. Кроме тех сорока подач, которые я сделал, чтобы размять руки и оставаться активным в перерывах между стартами на этой неделе, я здесь ничего не делаю, только наблюдаю.

На протяжении всей игры мы сидим далеко от фол-линии, в то время как я мог бы сидеть дома и проводить время с сыном. Вот тут-то мне и становится тяжело. Когда я начинаю играть, я могу оправдать свое отсутствие, но в такие вечера, как этот, я бы хотел, чтобы Макс тоже был здесь.

Держа в руках кепку, я рассеянно вожу большим пальцем по фотографии Макса. Это вошло у меня в привычку, но также служит хорошим напоминанием о том, что, когда работы становится слишком много, ничто из этого на самом деле не имеет значения. Важен только он.

Я люблю эту игру, правда, люблю, но своего сына люблю гораздо больше, и я не понимаю, как мне найти этот баланс.

Возможно, если бы его мама не бросила его вот так, я бы справлялся со всем этим куда лучше. Возможно, я был бы более сдержанным. Но бо́льшую часть времени я чувствую, что мне нужно компенсировать ее отсутствие, быть родителем за двоих и просто надеяться, что Макс не заметит пробелов.

– Эйс. – Один из наших запасных питчеров хлопает меня по спине. – Мне нравится, когда я не работаю. Как думаешь, сможешь отыграть еще восемь иннингов в следующем старте?

Посмеиваясь, я откидываюсь на спинку стула и скрещиваю руки на груди.

– Постараюсь изо всех сил.

Присаживаясь рядом со мной, он предлагает мне немного перекусить, но я отказываюсь, продолжая грызть свои семечки.

– Твой брат будет невыносим после сегодняшнего вечера.

– Боже, – выдыхаю я. – Кому ты это рассказываешь?

И как по команде, после игры в тренировочный зал под громкую музыку вваливается мой младший брат, как высокомерный ублюдок, которым он и является.

Под музыку Исайя медленно расстегивает свою форму, футболка с девятнадцатым номером падает на его все еще обутые в шиповки ноги.

– А вот и я, малыш!

Лежа на тренировочном столе, где мне разминают плечо, я изо всех сил стараюсь не рассмеяться. Но довольно сложно сдерживаться, когда весь зал на его стороне, и все подбадривают моего брата, пока он раздевается под музыку, радуясь нашей победе и своей личной игре.

– Родез, сегодня вечером ты у меня на столе, – говорит Кеннеди, одна из тренеров. – Я тебя разминаю.

Исайя замирает посреди своего танца, его глаза расширяются от возбуждения, потому что он обожает Кеннеди.

– Кенни… ты серьезно? – Он следует за ней к ее столику, словно влюбленный щенок.

– Да. Раздевайся и запрыгивай.

Внимание моего брата переключается на меня, его рот приоткрыт, но в то же время он улыбается. Кеннеди редко вызывается поработать с Исайей, потому что этот парень может быть настоящей занозой в заднице.

Посмотрев на меня, он указывает на нее, затем на себя, как будто она понятия не имеет, насколько он одержим ею.

Я не могу удержаться от смеха, глядя на него, но тут большой палец моего врача касается моего плечевого сустава и стирает улыбку с моего лица.

– Это часть моей награды за хорошую игру? – интересуется Исайя у Кеннеди, раздеваясь догола, при этом его стаканчик со стуком падает на пол. – А точнее, какой массаж меня ждет?

– Господи, Родез. – Кеннеди торопливо отворачивается, прикрывая глаза. – Не снимай свои чертовы компрессионные шорты. Это не тот массаж. – Она украдкой смотрит на меня. – Эйс, что, черт возьми, не так с твоим братом?

– Хотел бы я знать, Кен.

Исайя обеими руками быстро прикрывает член, стоя с голой задницей рядом с массажным столом Кеннеди.

– Ну, ты сказала раздеться, я и загорелся.

Я показываю на то, что он прикрывает.

– Понятно.

Весь зал взрывается от смеха. Исайя натягивает шорты и запрыгивает на стол животом вниз, подставляя икры.

– Я просто подумал, – продолжает он. – Наконец-то моя Кенни поймет, что я ей подхожу. После стольких лет и всего этого напряжения потребовался всего-то двойной хоумран[42], чтобы открыть ей глаза.

В голосе Кеннеди звучит безразличие.

– Ну какое там напряжение.

Исайя ухмыляется, оглядываясь на нее через плечо.

– Детка,