Ее наемник - Маккини Аманда

Наши взгляды встретились — и моё сердце остановилось.

Под светом лампы он казался почти нереальным. На нём был темно-синий костюм, сшитый так, будто ткань знала только его тело: широкие плечи, узкая талия, сильные бёдра. Белоснежная рубашка была свежей, словно её гладили прямо на его коже, а простой тёмный галстук, казалось, стоил столько же, сколько его безупречные чёрные туфли.

Он выглядел на миллион.

А я — как существо, выловленное из канавы.

Сердце забилось так быстро, что казалось — сейчас выпадет из груди.

Король захлопнул дверь перед охранниками, но те не ушли — ждали, жадно навострив уши. Я чувствовала их похотливое дыхание по ту сторону, слышала, как они перешёптываются, как пытаются разглядеть в щёлки хоть что-то из предстоящего «шоу».

Какое шоу я должна была сыграть?

Я вспомнила правила — и опустила взгляд. Цепь на запястье звякнула, когда я напряглась в покорной позе. Мне было стыдно до онемения. Стыдно не только из-за наготы и цепи, но из-за синяков, бледности, острых углов на месте когда-то мягких линий тела. Из-за сухой, потрескавшейся кожи. Из-за небритых ног, подмышек, всего того, что говорило: меня ломали, и мне не дали права быть красивой.

Мне хотелось сказать: я не такая.

Я — не рабыня.

Я — живая. Я — женщина. Я — красивая, чёрт возьми.

И, к моему ужасу, к моему унижению, я почувствовала, как внутри поднимается что-то ещё — горячее, пронзительное, непонятное. Слёзы подступили к глазам. Я проглотила их силой. Другие мужчины вызывали во мне ярость, заставляли быть жёсткой и закрытой. Этот — нет. В нём было что-то другое. Что-то, что пробивало мою броню, как игла.

Он прошёл через комнату медленно — слишком медленно — а моё сердце билось слишком быстро. Я ощущала его взгляд — зелёный, холодный, обжигающий — на своём лице, коже, смотрит будто прямо в душу. Он подошёл к камере, выключил её, опустил жалюзи.

Стук. Стук. Стук.

Это билось моё собственное сердце.

И вот он стоял прямо передо мной. Несколько дюймов. Так близко, что от него шло тепло. Он казался огромным — не ростом, а присутствием. Сила исходила от него как запах — явная, плотная, осязаемая.

И он сказал:

— Покажи мне.

Голос — низкий, хрипловатый, с мягкой ирландской музыкой в каждом слове — прошёл по моей коже, как электричество.

Я сглотнула.

— Что… показать? — прошептала я, не поднимая взгляда.

— Руку.

Я подняла глаза в удивлении. Его взгляд был ледяным, ярко-зелёным, упрямым. Я колебалась.

— Дай посмотреть, — повторил он.

Я подняла свободную руку. Повернула ладонь вверх. Его пальцы коснулись моей кожи — и по телу пробежала дрожь, будто от искры. Униженная, я закрыла глаза, пока он изучал швы моего обрубленного мизинца.

Мне хотелось провалиться сквозь землю.

Он смотрел на мою руку. Я — на его блестящие, идеальные туфли. В этот момент я чувствовала себя товаром. Скотом.

Секунды тянулись. Гнев поднимался, сгорая на языке горячей волной.

И, когда он стал невыносим, я резко вырвала руку.

Я выпрямилась, расправила плечи, встала так, чтобы моё обнажённое тело было видно полностью — жест отчаяния, злости, вызова.

— Давай уже покончим с этим, — прошипела я.

— Давай уже, чёрт возьми, просто закончим.

16

РОМАН

Слова Саманты ударили в меня, как волна, как горячая, стремительная стихия, когда я встретил её прищуренные карие глаза — острые, тёмные, сверкающие в полумраке, словно два ножа, упершиеся прямо в мои.

Её голос резал воздух. В нём были отвращение, презрение, сила.

Её тело дрожало — не от страха, нет. От ярости. От той внутренней энергии, той первозданной, божественной ярости выжившего, которой обладают все, но используют единицы.

Саманта Грин не боялась меня.

А если и боялась, то заставляла себя стоять прямо, держаться, цепляться за остатки достоинства так яростно, словно ногти у неё были из стали.

В ней ещё теплилась сила. Вопреки всему, что с ней сделали. Несмотря на то, что её били, ломали, унижали, — она не сдалась.

И я, чёрт подери, уважал её за это сильнее, чем мог себе позволить.

Внутри меня поднялся вихрь чего-то похожего на эмоции — давно забытый, приторно-жгучий. Смешение боли и ярости, рвущей грудь на части.

Боль — потому что она вошла в режим выживания, потому что эта маленькая женщина уже мысленно готовилась к худшему, к тому, что, по её мнению, неизбежно.

И всё же она держала голову высоко. С достоинством. С тем отчаянным величием, которое я редко видел даже у мужчин, прошедших войну.

Я смотрел на неё — и во мне кипела ярость.

Ярость на тех, кто привёл её к этому моменту.

На тех, кто держал её в цепях.

На тех, кто сдирал с неё надежду.

И ярость на себя — потому что я пришёл слишком поздно.

Но сильнее всего меня потрясла она.

Её ярость.

Её твёрдость.

Её маленькое, измученное, но несломанное тело, стоящее передо мной в голой правде своего унижения.

— Давай уже покончим с этим, — бросила она мне.

Я был оглушён. До костей.

До нелепой, болезненной трещины внутри груди.

Я так ошибался в этой женщине.

Всё моё досье, все отчёты, все собранные сведения — мусор. Я классифицировал её как эмоциональную, слабую, неустойчивую, как бедствие, которое ломается от любого ветра. Простую, ничем не примечательную. Девчонку.

Она была всем, кроме этого.

Меня редко можно чем-то удивить. Я всю жизнь тренировал инстинкт — на улице, в драках, в подворотнях, в темноте. Я учился читать людей раньше, чем научился читать книги. Интуиция стала моим богом, моим щитом, моей второй кожей.

И сейчас она подвела меня.

С треском, с хрустом, унизительно.

Моё сердце билось слишком быстро. И я не мог понять, что она со мной делает.

Саманта Грин была не первой женщиной, которую я видел прикованной цепями. Не первой, чей страх был на мне, как одежда.

И не первой, перед которой я играл роль.

Но я никогда раньше не чувствовал такого яростного, слепящего гнева.

Такого жгучего желания защитить.

Она была такой маленькой. Такой юной. Такая… нормальная. Учительница. Человек, который должен был заниматься школьными утренниками, а не выживать в здании, полном убийц.

Чёрт. Что они с ней