Не смотри в мои глаза - Анара Саган

— Отпусти… — тихо, сдержанно, дрожью. — Сейчас же.

Я не думаю. Просто иду. Почти бегу. В два шага сворачиваю за угол и вижу, как Джем прижимает Ану к стене. Рука на её талии, её лицо — побелевшее, губы поджаты.

— Что, если нет?.. — шепчет эта тварь.

Этого достаточно, чтобы слетели все клапаны контроля. В глазах темнеет, и я хватаю Джема за ворот и одним мощным ударом отрываю его от Аны. Он глухо ударяется об стену и оседает, ошарашенный. Когда Джем, разъяренный и покрасневший, поднимается и делает шаг на меня, планируя выдать очередную мерзость, бью его левым хуком. Теперь эта тварь не встанет.

Борюсь с тем, чтобы не продолжить. Чтобы не потерять контроль окончательно. Чтобы не превратиться в монстра, каким меня уже рисует собственная голова. Каким она, возможно, увидит меня теперь.

Я ощущаю её взгляд — не на себе, а где-то сбоку. Осторожный, испуганный. И это больнее, чем любые слова. Я не поднимаю на неё глаза. Не могу. Бо́льшая часть меня хочет развернуться, подойти, обнять и сказать: «Всё хорошо. Я рядом. Я не позволю». Но меньшая, куда более строгая часть, та, что сжимает кулаки и дышит, как после марафона, говорит: «Ты не имеешь права».

— Ты в порядке? — спрашиваю, и голос — холодный, чужой, отстранённый. Потому что иначе сорвусь.

Она хрипит «да», и я почти слышу, как голос дрожит.

Чёрт, Ана. Я не должен был…

— Иди в приёмную. Вызови Алексея.

Она не двигается.

Повторяю громче, уже не скрывая напряжения:

— Ты слышала меня? Немедленно! — резко, почти срываюсь. Только так могу сдержать себя. Только так — грубо, жестко, с маской.

И она уходит. Быстро, почти бегом.

А я остаюсь. И впервые за долгое время не чувствую пустоты. И не чувствую страха, что из-за размалеванного лица сына Холаев старший расторгнет контракт. Плевать. И пусть только попробует кто-то из них вякнуть что-то про «сама напросилась».

Он корчится, поднимается на локтях, глядя снизу вверх, как шакал, который понял, что ошибся добычей.

Подхожу ближе. Наклоняюсь так, чтобы он видел мои глаза.

— Прикоснёшься к ней ещё раз — я похороню тебя, даже если для этого придётся придется объявить войну Холаевым. Понял меня?

Он ничего не отвечает, но я вижу, как сжимается в плечах. Он понял.

Алексею потребовалось пару минут, чтобы подняться на этаж с двумя крепкими парнями.

— Уведите его, вызовите Холаева старшего, пока без полиции, начнут выеживаться…

— Понял, Арсен Тимурович. Ана в порядке? — я слышу искреннее переживание в его голосе. А он ведь реально запал на нее. Хороший человек на моем месте порадовался бы и за парня, хороший Леха, да и Ане было бы с ним спокойно. Он добрый, заботливый, не то что…

— Да, в порядке, потом проведаешь, сперва с этим разберись. Если по пути случайно ударите его об стену, никто не будет в обиде.

Алексей ухмыляется довольно, но задерживает взгляд на мне дольше положенного. Вижу какой-то интерес, любопытство, но не могу разгадать.

— Че встали, вперед, — командую я парням, а сам разворачиваюсь и направляюсь в кабинет. Ана нарезает шаги по приемной, машет рукой, что-то бормочет. Только заметив меня, останавливается, делает шаг навстречу и собирается что-то сказать. Арсен, останови ее. Пройди мимо. Брось дежурную фразу и исчезни в кабинете.

Продолжаю двигаться в сторону кабинета, прохожу мимо и слышу вслед лишь тихое: «Спасибо».

Останавливаюсь и не оборачиваясь бросаю:

— На сегодня можешь быть свободна.

И только войдя в кабинет и спустя пару минут услышав суетливые сборы, а потом шаги у кабинета, как будто не решается войти, понимаю, как неоднозначно прозвучала моя фраза. Она ведь может решить, что я злюсь на нее. Баран.

Она так и не решается войти.

Вечер. Я сижу в своём кабинете, и всё вокруг будто застыло в полутени — настольная лампа отбрасывает тусклый безжизненный свет на бумаги, аккуратно разложенные передо мной, но смысл их ускользает. Цифры, аббревиатуры, диаграммы — ничто не держится в сознании.

Всё, что я вижу перед собой, — это её ссутуленное в тревоге тело. Испуганная, упрямая, до последнего держащаяся за достоинство, даже когда я — как последний идиот — сам же, своими руками, загнал её обратно в тот страх, из которого хотел вытащить. Я дал ей опору и тут же выбил почву. Не физически. Хуже — голосом. Интонацией. Безучастным видом, за которым пряталась собственная неуверенность и невозможность признать простую вещь: она стала мне небезразлична.

На краю стола лежат её отчёты. Идеальные. От и до. Каждая строка выверена, каждый график отрисован так, будто она вкладывала туда не просто профессионализм, а желание доказать… что справится. Что сможет быть полезной, нужной. Возможно — незаменимой.

Чувство стыда разливается по грудной клетке глухим, едким теплом — не таким, как от стыда за случайный проступок, а как от осознания, что ты мог быть бережным и не был. Что мог поддержать, а выбрал защищаться. От неё. От самого себя.

Я поднимаю взгляд. На столе всё ещё стоит чашка. Та самая, что она поставила передо мной утром, не спрашивая, не объясняя. Крепкий кофе. Горячий. С тонким оттенком корицы, который я никогда не просил, не упоминал, не называл вслух. И тем не менее — именно такой, каким я его пью. Откуда она знала? Или просто угадала? Или… слышала?

Я выдыхаю — тяжело, не сразу. Всё внутри будто упирается в сопротивление, в привычку держать дистанцию, быть выше, холоднее, спокойнее. Но эта чашка и её отчёты рушат ледяную броню медленно, но неотвратимо.

Я встаю. Резко, будто сбрасывая с себя оцепенение. Иду в приёмную. Не знаю зачем — может, чтобы выбросить эти мысли, может, чтобы выдохнуть среди пустого пространства. Но там, на её столе, замечаю термос. Небольшой, неприметный. Такой, какой легко не заметить, если не знать, что ищешь.

Рядом — записка.

Квадрат бумажного блока, с неуверенными буквами, будто писала на бегу. Но каждая строчка будто врезается куда-то глубже привычной вины.

«Без соли, обещаю.

— Ана»

Я стою с этим листком в руке, и вдруг понимаю, что всё самое настоящее в этой женщине прячется в мелочах. Не в поступках на показ. А в тёплом кофе с корицей. В заботливо оставленном термосе. В запятой в нужном месте.

И именно это — сводит с ума. Не громкие слова. А молчаливая, упрямая человечность, которую она почему-то продолжает нести, даже когда получает в ответ