Лорд Безупречность - Лоретта Чейз

Батшеба вовсе не испытывала такого оптимизма по поводу соблюдения приличий. Но пока его руки заняты свертками…

Она вошла во двор и остановилась возле калитки. Бенедикт положил пакеты на ближайшую могильную плиту.

– Через две недели мне предстоит отвезти Перегрина в Шотландию, в Эдинбург, – собравшись с духом, выпалил он. – Атертон, его отец, разрушил все наши стройные и красивые планы. У растяпы неожиданно случился приступ чувства долга, и он решил осчастливить школу Хериота присутствием своего отпрыска.

Батшеба подавила вздох сожаления. Прощайте, милые блестящие монетки.

– А это хорошая школа? – уточнила она.

– Юный граф никогда и ни за что не впишется ни в одну из наших великолепных британских школ, – произнес Бенедикт как можно спокойнее, – Но объяснить это Атертону невозможно, особенно в письме. Ему вообще трудно что-нибудь доказать. Слишком нетерпелив, импульсивен и склонен к драматизму. Рассуждения не его стихия.

К немалому удивлению Батшебы, лорд Ратборн принялся расхаживать по дорожке. Разумеется, делал он это грациозно и безупречно, как и все остальное. Однако от его энергии воздух в тесном дворе заметно густел.

– Если бы зять дал себе труд взглянуть на обстоятельства трезво, – продолжал виконт, – то наверняка понял бы, что методика преподавания в частных школах Британии представляет собой ярко выраженную противоположность характеру мальчика. Там царит зубрежка. Ученики обязаны выполнять задания, не вникая в их смысл; запоминать, не думая о том, что пытаются запомнить. Как только Перегрин начинает настойчиво спрашивать, что, почему и зачем, его тут же упрекают в лучшем случае в отсутствии уважения, а в худшем – в богохульстве. Затем неизменно следует наказание. Большинству мальчиков обычно хватает нескольких порок, чтобы научиться держать язык за зубами. Однако Перегрин к большинству не относится. Для него порка ничего не значит. Как родной отец может не понимать того, что ясно человеку, который приходится всего лишь дядей? – последний риторический вопрос сопровождался решительным движением сжатого кулака.

– Вполне возможно, отцу недостает способности дяди вообразить себя на месте ребенка, – предположила Батшеба.

Ратборн резко остановился. Взглянул на сжатый кулак и слегка прищурился. Разжал руку.

– Право, сомневаюсь. Всегда считал, что Атертон обладает воображением, которого хватило бы на полдюжины отцов. И уж, во всяком случае, куда более богатым, чем у меня.

– Родителям свойственно особое видение, – заметила Батшеба. – В определенном смысле они слепы. Ваш отец вас понимает?

На мгновение виконт явно растерялся. Столь сильное проявление эмоций казалось совершенно неожиданным, а потому поражало. Как правило, внешне он оставался спокойным и невозмутимым.

– Искренне надеюсь, что нет, – наконец ответил он.

Батшеба рассмеялась. Просто не смогла сдержаться. Слабость продолжалась лишь секунду; он тут же преодолел ее и вернулся к обычному непроницаемому спокойствию. Однако эта секунда позволила увидеть огорченного, разочарованного школьника. Как хотелось узнать его поближе!

Опасное желание, опасная мысль.

Некоторое время он просто стоял и смотрел с уже знакомой полуулыбкой. Потом подошел.

– Так вы на самом деле специально упали передо мной?

– Это была шутка, – ответила она. – А правда в том, что, увидев вас на Чарлз-стрит, я безумно испугалась. В следующий раз, когда отправитесь меня искать, лучше заранее предупредите. Тогда, возможно, от неожиданности я не наткнусь на столб.

Ратборн подошел совсем близко. Взгляд притягивал слово магнит. Колдовство продолжалось лишь мгновение – ровно столько, сколько потребовалось на вдох и выдох. И все же этого мгновения оказалось достаточно, чтобы заманить глубже. Смотреть в эти темные бездонные глаза оказалось также увлекательно, притягательно и страшно, как заглядывать в глубь бесконечного, тонущего во мраке коридора. Слишком опасно. Слишком хотелось отгадать, что же таилось в конце коридора, кто стоял в глубокой тьме, насколько велико расстояние от человека внешнего до человека внутреннего.

Батшеба отвела глаза.

– Но я вовсе не хочу сказать, что вам следует приходить сюда снова. Я вовсе не приглашаю.

– Понимаю, что не должен был появляться, – ответил виконт. – Вполне можно было ограничиться письмом. И все же стою перед вами.

Она не позволила себе снова погрузиться в пучину. Постаралась сосредоточить внимание на могильной плите, где лежали свертки.

– Ну, мне пора. Скоро Оливия вернется из школы, и, если меня не будет дома, она наверняка найдет себе какое-нибудь интересное занятие. Обычно это бывает то, чего лучше не делать.

– Ах да, конечно, я и не подумал. Как беспечно с моей стороны. – Ратборн наклонился и начал собирать свертки. – Во-первых, не надо было вообще вас беспокоить, а во-вторых, я отнял слишком много времени.

На самом деле он отнял слишком мало времени. Она не успела выяснить даже малой доли того, что хотела узнать.

«Подумай о дочери, – приказала она себе. – Интерес к этому человеку – непозволительная роскошь».

– Думаю, мне лучше самой понести свертки, милорд, – заметила Батшеба. – Возле «Разбитого сердца» услуги лакея кажутся не слишком уместными. Нам стоит пойти разными дорогами.

Бенедикту совсем не хотелось идти разными дорогами.

Ему хотелось остаться на месте, разговаривать с ней, смотреть на нее, слушать ее. Однажды она рассмеялась: наверное, ужас при мысли о том, что отец может его понимать, показался слишком комичным.

Смех переливался низко, даже гортанно.

Порочный смех. Так смеются в спальне.

Бенедикт возвращался к наемному экипажу, а смех висел в воздухе прямо над головой. Летел за ним всю дорогу к дому. Вошел в холл и поднялся по лестнице в комнату Перегрина.

Племянник самозабвенно рассматривал цветную иллюстрацию в книге Бельцони. Она изображала потолок гробницы фараона, украшенный странными золотыми фигурами и знаками на черном фоне. Возможно, причудливые рисунки символизировали ночное небо и созвездия – такие, какими их видели древние египтяне.

Бенедикт не захотел вникать в суть иллюстрации. Древние египтяне казались ему слишком глубокой, не поддающейся обыденным словам темой.

Он коротко изложил племяннику решение Атертона.

Перегрин нахмурился и долго молчал.

– Не понимаю, – наконец заговорил он. – Отец заявлял, что больше никогда не отправит меня в школу. Кричал, что я вполне могу расти неграмотным и невежественным. Утверждал, что я не заслуживаю образования, достойного истинного джентльмена, поскольку не умею вести себя, как подобает джентльмену. Говорил…

– Скорее всего, он изменил мнение, – прервал тираду Бенедикт.