Если в сердце живет любовь - Люси Бродбент

Мэдисон-сквер-гарден бушевал. Прежде мне не доводилось видеть столько народу в одном месте. Слушатели-зрители теснились, толкались, раскачивались из стороны в сторону и сливались в едином порыве. Подобно гигантскому чудовищу толпа поглощала отдельные личности и перерабатывала их в пеструю волнующуюся массу. Зачем же пришли все эти люди? Неужели только для того, чтобы поглазеть на моего отца? Поверить было трудно.

Я смотрела из ложи вниз, в зал. Так, наверное, знакомится с подданными девятилетняя принцесса. Меня впервые взяли на концерт отца. Конечно, я знала, что он знаменит — слава витала в воздухе, — но понятия не имела, как это выглядит на самом деле. И вот сегодня состоялось настоящее знакомство. Идея принадлежала виновнику торжества.

— И что же, все они действительно знают папу? — спросила я у мамы, одновременно с риском для жизни перегибаясь через ограждение и глядя вниз. Зрелище впечатляло.

— Угу.

— Откуда?

— Покупают его пластинки, — ответила мама скучающим голосом. Одета она была, как всегда, словно только что сошла со страницы модного журнала: розовый брючный костюм, большие темные очки и несколько миль неумолчно звенящих золотых цепей на шее. Она откинулась на спинку стоявшего в глубине ложи кресла. Вряд ли с этого места можно было увидеть сцену. Перелистав яркие страницы журнала «Вог», она вздохнула и пожаловалась, что музыка утомляет. Маму утомляло все: обеды, завтраки, дни рождения, другие дети, ее дети, папино отсутствие, папино возвращение домой. Иногда она казалась отдельной непроницаемой вселенной, и трудно было угадать, что ей нравится. Судя по всему, больше всего ей нравилось, когда мы оставляли ее в покое.

Еще маме очень нравилась мода. Я любила просматривать ее журналы, вырезать самые красивые, на мой взгляд, картинки и дарить ей. Иногда она даже аккуратно складывала вырезку и убирала в сумку.

— Начинаешь соображать, — хвалила она, и меня распирало от гордости.

Но в этот вечер мама была недоступна.

— А почему они покупают папины пластинки? — не унималась я.

— Не знаю, — последовал рассеянный ответ. Наморщив нос, она внимательно изучала какой-то снимок. — Видят его по телевизору.

— А сюда пришли потому, что любят его?

— Сюда пришли потому, что он их вдохновляет.

— Что значит «вдохновляет»?

— Это значит, что он уводит их в другое место.

— А в какое?

Мама устало вздохнула:

— Смотри и слушай. Сейчас все поймешь. Зазвучали ударные, потом вступила бас-гитара, и из густого дыма на сцене материализовался папа. Поначалу он не был похож на себя — глаза обведены черным, обычные джинсы уступили место серебряным штанам. Серебряные штаны? Что ж, дело было в девяностых. Человека с микрофоном можно было принять за астронавта на Луне. Но потом я узнала походку: папа всегда ходил, чуть подпрыгивая, как будто на цыпочках, словно радуясь жизни. Толпа завопила. Я закрыла уши ладонями. Никогда не слышала ничего подобного.

На гигантских экранах появилось папино лицо. Со лба стекали ручейки пота, волосы тоже намокли. Нестерпимо хотелось помочь, пожалеть, вытереть пот. А еще очень хотелось, чтобы он посмотрел на меня и помахал.

— Папа! — во все горло завопила я и принялась отчаянно размахивать руками.

Лидия и Эшли тоже закричали. Но папа даже не взглянул: как будто и не знал, что мы в зале.

Все до единой песни мы помнили наизусть, и все же сейчас они казались совсем другими: на сцене папа отдавал людям душу. Мама сказала правду: чудо действительно происходило. Пространство раздвигалось. Глубокий, с характерной хрипотцой голос спорил с гитарами и разносился по залу. Папа пел о любви и сердечной боли, о нежности и печали. Теперь я понимаю, что темы вряд ли могли потрясти мир, но исполнение уносило каждого, кто слышал и видел, в заоблачные миры, где жизнь подчинялась мечте. Да, он действительно брал слушателя за руку и властно вел за собой в царство грез. О, как же я любила своего папу, как им гордилась!