Завтрак для Маленького принца - Наталия Миронина

– Видишь ли, любой артист балета пребывает в перманентном беспокойстве, – предупреждал меня мой педагог, – он всегда ждет, всегда боится, всегда разочарован. Он ждет хорошую партию, боится травм и конкурентов и разочарован результатом. Это профессия повышенного травматизма и психологической нагрузки.

По молодости я не очень прислушивался к этим словам, но, попав в театр, сразу же ощутил напряжение.

Мой сольный театральный дебют в виде гламурного принца в одной из классических постановок имел успех и весьма «звонкие» отзывы. Несколько статей в солидных газетах, сюжет на телевидении. Но промелькнувший эпитет «новый молодой Нуриев» был явным комплиментом и авансом. Я это знал как никто другой. Я был не очень доволен собой – казалось, что еще чуть-чуть, и танец будет иметь почти идеальный рисунок. Но именно это «чуть-чуть» и не получалось. Егор, попавший в этот же театр со мной, просиживал часами на моих репетициях.

– Не понимаю, вроде все хорошо, но вот… – Друг крутил пальцами, стараясь подобрать правильные слова. – Ты пробуй… Или, наоборот, дай себе отдых, переключись на другое.

Но внутри меня не было «мотора», не было движка, который разогревал бы мои движения. Я танцевал легко, свободно, но не более того. Я танцевал без своего лица. В этом смысле Егор меня обскакал – его манеру, его артистизм спутать было нельзя. У него было свое письмо, почерк, а у меня были прописи – ровные, гладкие, правильные и совершенно обезличенные.

– Рисунок его танца не идеален, но подобные ошибки можно принять за стиль. Это свойство таланта, – так говорили в театре, – и он азартен.

Пока я учился в училище, пока вокруг меня были однокурсники, пока речь шла о соревновании однокашников, мне было легко. Как только я оказался на профессиональной сцене, все усложнилось. Рядом со мной оказались танцоры талантливые и жесткие, многие из них были старше меня и уступать роли не собирались. Планку они поднимали высоко, даже рискуя сами ее сбить, но и ставки были велики. Все чаще я вспоминал кличку, данную мне Егором, – Пломбир. «Мягкий, сладкий, растекающийся!» – это я на сцене и за сценой. Попав в театр, я вдруг обнаружил, что мне не хватает энергии, запала, злости. Я мог быть требователен к себе, дрессировать себя, но к коллегам я обнаруживал неожиданное благодушие. Я не чувствовал конкуренции, но не потому, что мне не было равных, а потому, что не хотелось ничего доказывать, хотелось просто танцевать. Мне не хотелось думать, что я лишен артистического тщеславия, удобней было полагать, что за все годы обучения, а это было больше десяти лет, за все эти годы укрощения тела и характера, я притомился. Достигнув определенной технической высоты, захотел насладиться процессом танца. Не преодолевать, не доказывать, не соревноваться, а просто танцевать. Понимая исключительность выбранной профессии, я вдруг захотел работать, как слесарь-сантехник, – поменять кран, шланг, подводку. И все это спокойно, без творческого надрыва. Потом мне стало казаться, что такое мое настроение – это следствие безостановочной гонки за результатом – «плие» глубже, «фуэте» четче, «шанжман де пье» выше! Балет и профессиональный спорт – ближайшие родственники. Все, чему нас научили в классах – отточенности плавных движений, устойчивости поз, чистоте вращений и поворотов, – все это помогло скоординировать силу и гармонию движений. Нас приучили к тому, что этим мы должны заниматься каждый день, несмотря на успехи. И так называемый класс, то есть основа балетных движений, для меня был как чистка зубов. Но от выступлений на сцене мне хотелось получать удовольствие, использовать то, чем я уже овладел, наслаждаться достигнутым. Говорят, это бывает со многими молодыми артистами балета. Они с удовольствием учатся, но оказываются не готовы к профессиональному занятию балетом, поскольку именно этот вид искусства подразумевает безостановочность роста и неослабевающий творческий азарт. Иконами в этом смысле были Плисецкая и все тот же Барышников. Совершенствуя свою балетную форму, они сумели сохранить свое лицо. К моменту выхода на большую сцену они утомляются и теряют запал. Второе дыхание открывается тогда, когда начинается борьба за главные партии, когда, освоившись в театре, начинаешь понимать, что «начало конца», то есть закат творческой карьеры, начинается ровно в тот день, когда ты пришел туда.

Это очень странное и неприятное ощущение – усталость от дела, которому ты проучился столько лет. Это ощущение внутренней душевной неподвижности затягивало меня все глубже и глубже, одновременно заставляя психовать – ведь вокруг меня кипели творческие страсти. Со мной же происходило что-то непонятное, что больше подходило под определение «эмоциональная усталость». Я занимался в классе, выкладывался на репетиции, но на сцене не добавял ничего нового. Я танцевал так, словно танцевал для домашних, – с удовольствием, но без профессионального рвения.

– Два разных человека – на репетиции и на сцене, – отметил хореограф, который занимался со мной в театре.

– Я это чувствую, – признался я, – но пересилить себя не могу, – у меня ощущение, что главную награду я уже получил – пришел работать в Мариинку.

– Таких здесь не мало, – покачал головой тот, – обойдут на повороте.

Ничего нет лучше дороги – какое счастье иногда оставить позади все неразрешенные вопросы, людей, которых вдруг перестал понимать, и свою собственную растерянность. Собираясь уезжать из Питера, я не знал, насколько правильно поступаю, не знал, нужно ли было соглашаться на участие в рискованной постановке. Может быть, следовало бороться за роли в своем театре, доказывать правоту и наказать обидчиков. В конце концов, проявить характер. Но я не стал этого делать, мне хотелось уехать, и совершенно не были важны амбиции. Соглашаясь на работу в Москве, я прежде всего надеялся избавиться от засасывающего чувства «разболтанности жизни». И при этом у меня не было ощущения бегства – было ощущение легкости, словно я, сделав усилие, разорвал утомительную, неприятную связь.

Уезжая, я расставался со всей историей моей семьи – и это тоже воспринимал с облегчением. Мать с отцом были здоровы, счастливы. Глядя на них, можно было бы уверовать в непреходящую силу любви, если только не помнить все предшествующие события.