Отпусти меня - Литтмегалина

Надишь сомневалась, что ему удастся отыскать протокол. Или хотя бы что он действительно попытается. И все-таки… если есть шанс… хотя бы крошечный шанс…

— Если вы найдете его, как это улучшит мою ситуацию? — спросила она.

— Протокол — ключевая улика, которая позволит очистить тебя от обвинений в террористической деятельности. Тот факт, что после инцидента в больнице ты отправилась в полицию и заявила на Джамала, доказывает, что ты не знала о готовящейся попытке похищения начальника тюрьмы — иначе зачем бы после нее ты стала сдавать и себя, и своих подельников?

— Да, но ведь это я впустила их в больницу. Разве это само по себе не делает меня причастной к нападению террористов?

— Если ты открыла окно для Джамала, ожидая, что он украдет лекарства и этим ограничится, это делает тебя причастной к краже, что карается пятью годами тюрьмы максимум, — разъяснил адвокат. — Дальнейшие действия Джамала ты предсказать не могла, поэтому юридически ты за них не ответственна. Что нам мешает, так это то, что между той ночью в больнице и твоей явкой с повинной прошел целый месяц. Впрочем, если психиатр, которая наблюдала тебя, укажет, что ты была не в состоянии дать показания раньше, это не станет проблемой.

— Да, но может ли протокол явки с повинной как-то доказать, что я действительно была осведомителем?

— Напрямую — нет, но косвенно он подтвердит твою работу на полицейского — ведь никакой другой причины отпустить тебя, имея на руках и твое признание, и достаточную улику в виде ключей от замка, у него не было. Ключи тоже не дают мне покоя. Не могли же они просто раствориться в воздухе? Наверняка лежат где-то в промаркированном конверте. Впрочем, улики, полученные одновременно с явкой с повинной, должны упоминаться в протоколе. Скорее всего, отыскав протокол, мы также отыщем и ключи. Что касается осведомителей, то на них оформляется отдельный документ. Полицейский же, согласно твоим словам, этого не сделал. У меня есть версия, почему…

— Почему? — настороженно осведомилась Надишь.

— Видишь ли, иногда полицейские прибегают к такой стратегии: пытаясь уберечь от подозрений осведомителя, который уже задействован, они выбирают кого-то неумелого и отправляют его следом. Приманка, совершая одну ошибку за другой, переключает внимание на себя, позволяя настоящему осведомителю дольше оставаться незамеченным.

— Считаете, я была той самой приманкой?

— А ты подумай сама: молодая, неопытная, еще не оправившаяся от нервного срыва женщина, попахивающая спиртом. Кто мог ожидать от тебя успехов?

— То есть он знал, что меня раскроют, после чего, вероятно, прикончат. И решил не тратить на меня бумагу.

— Полагаю, так, — сочувственно кивнул адвокат.

Открытие было неприятным, но не удивительным. В этом каннибальском мире Надишь уже столько раз пытались сожрать, что подобный цинизм она начала воспринимать почти как норму, даже если сама ее не разделяла.

— Я доведу ситуацию до сведения суда, — пообещал адвокат.

— Какая разница? — с горечью бросила Надишь. — Они даже слушать не станут. Они уже все решили насчет меня.

— Мы не сдаемся, — возразил адвокат. — Мы продолжаем работать.

— Сколько вам лет вообще? — не выдержала Надишь.

— Двадцать девять.

— И из них вы в Кшаане…

— Четыре года.

Надишь прищурилась.

— Вы что, идейный?

Адвокат задумался.

— Да, пожалуй, — ответил он.

— Тогда работаем, — сказала Надишь.

В декабре начались судебные заседания. К тому времени вес Надишь снизился до тридцати девяти килограммов, боли в желудке стали постоянными, а сон свелся к нервной, поверхностной дреме, оставляющей ее хронически усталой. Хотя к ней регулярно заходил доктор и ставил ей капельницы, заметных улучшений это не принесло.

Заседания были долгие и скучные, и если в камере Надишь часами безнадежно пыталась заснуть, то под монотонную болтовню начинала клевать носом, и адвокату приходилось регулярно ее тормошить. Впрочем, даже держа глаза открытыми, она едва ли к чему-то прислушивалась. А ведь Астра когда-то пыталась защитить ее от всего этого… если бы только Надишь была достаточно умна, чтоб воспринять ее предостережения!

Сознание Надишь прояснилось лишь когда в зал под конвоем ввели Джамала. Их взгляды сцепились, воздух между ними воспламенился.

— Я до конца жизни буду жалеть, что не пырнул тебе еще раз, сука! — гаркнул Джамал через зал.

— Недолго тебе жалеть! — огрызнулась Надишь в ответ.

Стрельнув в Надишь паническим взглядом, адвокат придавил ее руку тяжелой ладонью.

— Моя подзащитная повела себя несдержанно, однако ее срыв был вызван воспоминаниями о страданиях, которым подверг ее данный человек. Она просит прощения и уверяет, что больше такого не повторится, уважаемый судья.

Далее Надишь держала себя в руках, стараясь как можно реже смотреть на Джамала, дабы избежать закипания. За месяцы в следственном изоляторе он еще больше отощал, растеряв всю мышечную массу. На остроскулом лице метались темные, волчьи глаза. Надишь больше не могла распознать в нем ни того мальчика, с которым была близка в приюте, ни большого красивого мужчину, которого некоторое время ошибочно считала другом. Все чувства, все воспоминания были разрушены. Остались лишь усталая ненависть и этот долгий, мучительный судебный процесс.

На пятом или шестом заседании Надишь с изумлением услышала, что стартовали обсуждения ее явки с повинной — адвокату все-таки удалось отыскать протокол и ключи от замка. Она взбодрилась было, но судья выглядел отстраненным и незаинтересованным, и она снова впала в апатию, включаясь лишь тогда, когда говорить приходилось непосредственно ей. Следуя совету адвоката, на все вопросы она отвечала честно, а правда не требовала от нее большой концентрации.

Наконец, две недели спустя, заседания подошли к концу.

— Вы признаете вину? — спросил судья.

— Частично, — ответила Надишь.

— Поясните суду.

Она пояснила.

— Просите снисхождения?

— Нет, не прошу, — сказала Надишь.

Снисхождение действительно ее не интересовало. Только справедливость, на которую она уже не рассчитывала. Интересно, когда пуля вломится в ее череп, успеет ли мозг осознать, что умирает?

— У суда больше нет вопросов, — буркнул судья. — Суд удаляется для принятия решения.

Надишь легла щекой на стол и заснула. Ее разбудили хлопки адвоката по спине.

— Да проснись ты! — уже рычал он.

Надишь с трудом оторвала тяжелую голову от столешницы. Адвокат улыбался. В зале было непривычно шумно.

— Что? — сказала Надишь. — Они объявили приговор?

— Четыре года.

— А потом казнят? — не поняла Надишь.

— Потом на свободу выпустят, — адвокат сгреб со стола бумаги, сунул их под мышку, а затем схватил Надишь за предплечье и поднял ее на ноги.