Королевская канарейка - Анна Кокарева

Ганконер рассмотрел, и, как мне показалось, суховато сообщил:

— Калабашки эталонные: хоть на выставке показывай, чтобы завидовали. Всё, он закончил. Подержи, — передал мне младенца на руки и подтянулся, садясь на бортик бассейна. — Давай его сюда. Чище он уже не будет, — и протянул руки.

Заворожённо проводила его взглядом и быстренько смущённо отвела глаза, слегка поперхнувшись: сам-то Ганконер к своей наготе спокойно относился, а я вот не могла, особенно после десяти месяцев воздержания. Эти подтянутые бёдра, эти заросли, по которым так красиво ручейками стекала вода… и прочие красоты. Вздохнула от полноты чувств и посмотрела ещё раз. С восхищением. И встретила ответный прямой взгляд:

— Давай ребёнка и вылезай из бассейна.

— Подожди, дай я хоть какашки уберу, — мне казалось неприличным оставлять бассейн в таком виде, и я, отдав сына, заозиралась в поисках ковша.

Ганконер насмешливо возразил:

— Герцогини твои уберут, — и пошёл к выходу.

Ребёнок был моментально сдан нянькам, меня же Ганконер, едва дав вытереться и одеться, поволок на улицу. Рядом со ступенями уже ждал дракон.

— Куда мы?

— Хочу показать тебе одно место. Заодно и помоемся. Там, где в воду никто не навалит.

Озаботилась:

— Он может проснуться и захотеть кушать… — и посмотрела искательно. Не хотелось оставлять ребёнка.

И оказалась прижатой к груди:

— Божественная, ты всё своё время отдаёшь ребёнку. Он весь день пробыл с тобой, а сейчас заснёт. Подари несколько часов мне. Пусть мой сын учится делиться, — и подхватил, запрыгивая на дракона.

* * *

Тёплый свет заливал вечереющий Мордор, и благословенное июньское тепло не давало замёрзнуть даже в полёте. Где-то через час дракон начал снижаться над высоченным вулканом, в кратере которого пышно зеленела растительность и серебрилась вода.

— Кратер потухшего вулкана. Давно хотел показать тебе, — Ганконер осторожно спустил меня, спрыгнул сам и пошёл по мягкой даже на вид изумрудной траве, раздеваясь на ходу и кидая одежду как попало. — Здесь бьют горячие ключи… вечное лето, круглый год плодоносящие деревья…

Позавиствовала, глядя, как ему хорошо, и тоже разделась. Голые, как Адам и Ева, мы прошли через небольшую рощу. Совершенно незнакомые деревья, и плоды на них горели фонариками в тёплом закатном свете. С кулак размером, слегка вытянутые, они как будто были сделаны из янтаря. Очарованно протянула руку — неведомый плод легко оторвался и лёг в ладонь.

— Их есть можно?

— Здесь нет ядовитых растений… можно, — Ганконер со странной просветлённой печалью улыбнулся.

Впилась в янтарный бок и чуть не подавилась соком, хлынувшим из него. Хлюпнула, всасывая мякоть — и застыла в упоении. Восхитительная смесь айвового сока с морошковым вареньем, и на оттенках эдакая свежесть недозрелого подмосковного крыжовника в пасмурный летний день. Посмотрела на Ганконера, не обхихикает ли мой простодушный восторг — тот был непроницаем. Только тихонечко подтолкнул:

— Пойдём, я покажу тебе кое-что. Пока не стемнело.

И снова восхищённо замерла, когда деревья перестали закрывать склон кратера. Вода, стекающая ручьями и водопадами, образовывала здесь причудливые ослепительно белые террасы и свисающие с уступов «сосульки». Казалось, что вода замёрзла, но это не лёд и не снег… Какие-то отложения кальция, скорее всего. Фантасмагорический ступенчатый водопад стекал в белоснежную, почти идеально округлую чашу размером со стадион. Берег был из того же кальцита, и гладкая тёплая поверхность ласкала ступни.

Молча, тихо сопя от восторга, подошла — вода была бирюзовая и прозрачная, и белое ровное дно виднелось отчётливо.

— Искупаемся? — голос Ганконера соблазнял, и я соблазнилась.

Ближе к центру глубина увеличивалась, но определить её было сложно из-за прозрачности воды. На дне был как будто отпечаток кого-то свернувшегося, огромного, вылежавшего в гладкой поверхности яму, а потом исчезнувшего. Прищурилась, подслеповато вглядываясь, и тут вода стала упругой, как горб выныривающего чудовища, подхватила меня, и я почувствовала себя жучком в сидре, весело и пьяно возносящимся в небеса в хлещущей, щекочущей пузырьками струе.

Плашмя, с раскинутыми руками и ногами лёжа на воде, пытаясь схватиться за неё, распахнула глаза: с высоты было видно рощу, зелёный луг за ней, вальяжно разлёгшегося на травке дракона. И тут вода перестала поддерживать, и я полетела вниз, вместе с потоками воды, визжа и хохоча, и слыша рядом смех Ганконера. Рефлекторно сгруппировалась — и с головой ушла в безумную воду, потащившую куда-то. Начать паниковать не успела, обнятая Ганконером, прижавшимся и вытолкнувшим на поверхность. Открыла глаза: вода, выплеснувшаяся из озерца до края рощи, быстро возвращалась обратно. Гейзер.

И ведь не предупредил, сука! С оскорблённым рычанием развернулась, собираясь вцепиться в бесстыжие очи мерзавцу — но он уже удирал, хохоча. Причём так закисал от смеха, что я его почти догнала:

— Но божественная, тебе же понравилось! Правда, это было великолепно? Вот особенно элемент неожиданности! — И так он по-мальчишески веселился и радовался своей шутке и своей лихости, что невозможно было сердиться дальше.

Посмотрела на него с мрачностью, но погоню прекратила и легла на воду, отдыхая и глядя в небо, такое высокое и синее, что, казалось, глаза синеют только от того, что смотришь.

— Он скоро снова извергнется. Хочешь ещё или выйдем?

Гм… теперь, уже зная, стало любопытно повторить и распробовать как следует.

И как-то так вышло, что пробулькалась я в этом гейзере до сумерек, лиловым туманом опустившихся на рощу и озеро. С неохотой вышла, думая, что пора, и беспокоясь, как там Ллионтуил.

— У него там штат нянек и Силакуи. Всё с ним в порядке.

— Может, он кушать хочет и плачет.

— Да он в последнюю неделю всего раз за ночь ел, а сейчас вечер. Спит он без задних ног. Побудь со мной ещё, — Ганконер ласково провёл по подсыхающим пушащимся волосам, потянул за них. — Какая у тебя грива отросла… материнство так красит тебя. Не думал, что можно быть прекраснее, чем ты была, когда мы встретились, но вот…

Волосы и правда стали гуще, а их и до беременности немало было. Видно, гормональный фон подействовал. Слышала раньше, давно, какой-то бред, что-де девочки материнскую красоту забирают, а мальчики наоборот. А может, и есть тут зерно истины. Возможно, при вынашивании девочки требуется что-то специфическое, и потому ногти-зубы-волосы-кожа становятся хуже. Мне было всё равно, я только вздохнула.

Мы не спеша прошли сквозь рощу и вышли на луг. Увидела дракона и убыстрила шаги, заторопившись, но Ганконер слегка придержал:

— Ты сама не видишь, не замечаешь своего нового цветения, но ты сияешь изнутри. Этот прозрачный ровный румянец, этот персиковый пушок на коже… Ты